Рассказы об эмоциях - Марина Львовна Степнова

– И шо?!

– Ничего! Содрали с каждого по сто марок!

– И отдали?

– Одна бабка заныла: «Ой, сынки, у меня ничего нет!» – а они такие: «Бабка, не гони, мы тебя щас в лес выведем и там…»

– А она шо?!

– Отдала…

Пошептались – явно водила подставил свой автобус.

Прямо за мной сорокалетний чудик – в очках, с усами, полуседой бороденкой мозолил позолоченные уши своей соседки, похожей на ожиревшую Клеопатру:

– Лишили людей достоинства… Самоуважения… Нормальной зарплаты… У меня знаете какая была зарплата в НИИ?..

Хотелось перевалиться через кресло, цапнуть его за вельветовые лацканы: «Заткнись, сука! Заткнись!..»

А он все нудил:

– Украина – это же театр абсурда! Город Глупов! Главное – культура… Без культуры нет и не может быть нормального общества…

Ночью чудик выходил вместе со всеми на обочину. Пока справлял малую нужду, влез ногами в чью-то большую. Принес обратно на подошвах.

– Блять, как муха на лапках притащил! – возмущался бывший мент Гриша. – Вот же додик!

Гришу в Харькове погнали с должности следака за излишнюю суровость – переусердствовал. Шея у него бычья. Глаза маленькие и хитрые. Мастер спорта по гиревому, борец. Он уезжал в Германию на постоянку и вез семью – красивую тихую жену, двух мелких дочек.

– Чем планируешь заниматься? – я спросил.

– В мусарню, куда ж еще? – он ухмыльнулся.

– Так язык нужен. Без него не возьмут.

– Им же хуже. Пойду в бандиты.

Ехал акробат. По контракту в мюнхенский «дю Солей». Невысокий, коренастый, с раскачанными, как у культуриста, бицепсами.

– Серега, а трудно сальто двойное делать?

– Вообще не трудно, – он отвечал. – Не гляди, что я разожрался, это минус по эстетике. Для трюков вес мне без разницы, приеду – похудею. А сальто реально хуйня. Мастерство – это под столом сальто крутить с кортов!

– Сможешь?

– А то!

Потом спрашивали меня:

– А тебе на хер твоя опера сдалась? – шутили: – Шел бы в эстраду. Вон Киркоров поет – и ничего…

За час до украинской таможни водила (сменивший вдруг лицо и голос – да просто сменщик) равнодушно предупредил:

– Скоро погранцы, ну, сами понимаете… Мне, вообще-то, по цимбалам. Ваше время, решайте сами, ждем в общей очереди или все по десять марок…

«Кожаный» хоть и лыка не вязал с Житомира, подхватил на весь салон пьяно и плачуще:

– Надо, надо скидываться! Или простоим полдня! – но сам деньги зажал.

Остальные (и я с ними) скинулись по десять пап-карл с носа.

Коллективная мзда не помогла. Автобус выстоял четыре часа. Мы с вещами поплелись через таможенный терминал – продуваемый ангар с длинными столами, кабинками.

Задастая таможенница копошилась в вещах, словно в кишках. Так грифы умело и неспешно обихаживают падаль. Мою черную сумку даже не открыла, у чудика подняла со дна гигантский шмат сала – килограмм на пять. Оказывается, у него была третья ходка через границу и немецкий вид на жительство. Вот тебе и чудик!

– Это что же у вас в Дойчланде, – спросила высокомерно и насмешливо, – сала немецкого не хватает?

– Вот представьте себе, такого замечательного, как на нашей с вами родине, нет! – произнес тот холопским тоном.

Циркач не к месту ляпнул, бухая на стол огромный свой чемодан:

– Да что вы у меня найти рассчитываете?! Золото-наркотики? – и поплатился.

Таможенница, хоть и стояла спиной, будто улыбнулась всем своим служебным задом:

– Вот теперь до костей посмотрю! – и так его перерыла, что он четверть часа ошарашенно запаковывал погром – трико в блестках, какой-то реквизит, а после в закрытой кабинке еще предъявлял на досмотр марки.

Зато «кожаного» никто и не смотрел, он спокойно блевал в обочину за терминалом. Паспорт у алкаша оказался немецкий – господский.

– Ты чего такой веселый? – хмуро спросила таможенница мента Гришу.

– А на ПМЖ еду!

Надменные поляки в вещах не копались, поинтересовались разве про алкоголь, сигареты и, поверив всем на слово, шлепнули свои транзитные печати.

И будто закрылась невидимая дверь, повернулся ключ. Началась чужбина. Бабы в автобусе недовольно пыхтели, что водила на самом деле ничего не передавал таможенникам, а присвоил деньги себе. Скорее всего, так и было. Я меланхолично тупил в окошко, и невыразимая мысль-пиявка тянула кровь из души. Куда еду? Зачем? Устроил себе ссылку на три месяца.

Хоть и знал, почему поехал, – не просто так же сидел с Владом, Пашкой и Максом на прокуренной кухне. Еще было лето. Влад степенно рассуждал:

– Тут все варианты предсказуемы. Разве жениться осталось и нищеты наплодить. Ну закончишь ты свою режиссуру, а дальше что? Там какой-никакой шанс для новой жизни. Не понравится – вернешься. Ничего же не теряешь.

– Да лажа какая-то, – я заранее огорчался. – Что я успею за три месяца? Только деньги просрать.

– Главное, немку хоть одну, а выеби. Лучше двух! И одновременно! – улыбался Пашка. – Расскажешь потом, как они…

– Расскажу, – я тоже улыбался.

– По слухам, страшные они, как моя босая жизнь, – говорил Макс.

А жил он в коммуналке в одной комнате с алкоголиком-

отцом и парализованной бабкой и знал про «босую жизнь» все.

Опостылели контратеноры, и не читалась книга – взял по приколу «Щит и меч», чтобы чувствовать себя разведчиком. В телевизоре мелькал киношный Ганновер, Янковский – Мюнхгаузен, Броневой – бургомистр. Я заставил себя улыбнуться – ну надо же, скоро воочию увижу город-оригинал. Поселюсь у Кофманов. Потом, глядишь, присмотрю и какую-нибудь временную Марту – чем черт не шутит.

Мент нашептывал циркачу:

– А он мне такой: «Ой, Гриша, ты ж меня убьешь!» И как заплачет, прикинь?! Я ему чисто символически сделал бумц! – шлепнул кулаком в ладонь. – А у него сосуд какой-то в черепе лопнул…

В Польше дорога пошла мягче. Вместо зимы накрапывала осень. Мелькали поля. Вроде черные, голые, да по иному убранные – не наши, с пробором не в ту сторону, поля. Чу́дные скирды сена, как пивные бочки. Коровы, хоть рыжие, но как-то по-другому рыжие. Мы ехали сквозь табакерочные города. Топорщила кресты чужая метафизика – костелы. Неоновой латиницей горели вывески. Неслись навстречу заляпанные грязью немецкие фуры. От ощущения потусторонности и загробности захватывало дух.

Польский обед на заправке был платным. Я обменял еще десять марок на звонкие зло́тые. Отметил заграницу пивом. Вечером обещали Краков – все почему-то хотели поглядеть на замок. Но проспали аж до немецкой таможни во Франкфурте-на-смертном-Одре. Немецкие погранцы как особи показались мне крупнее, нюхастей своих польских коллег. Пристрастные, они ссадили и отправили обратно в Польшу бойкую тетку в трениках: намудрила и с визой, и с контрабандой. Остальные проехали.

У чудика ожил припрятанный мобильник, потом у «кожаного». И еще где-то