Путь через ночь - Фёдор Ермолаевич Чирва

— Ты слышала, — шепнула Клавдия, — Варвара Петровна на учебу собирается.

— Уезжает? — переспросила Татьяна, не представляя, как это Варвара Петровна может оставить комбинат, свой цех, людей. Без нее тут сразу все остановится.

— Где-то с нового года.

— Откуда ты знаешь?

— Начальник отдела кадров говорил с каким-то мужчиной про нее. Я ходила справку брать…

В зале захлопали. Лектор стал складывать в папку бумаги. Лицо у него светилось, вероятно, вспотело от напряжения.

— Вопросы будут? — спросил он, близоруко наклоняя голову к сидящим впереди.

— Все ясно! — выкрикнул кто-то.

На этом можно было и кончать, если бы не поднялась Вера Молчанова. Она посмотрела сначала в зал, потом на лектора и хитровато спросила:

— Так есть бог или нет?

— Нет его, товарищи! — авторитетно ответил лектор.

— Ну и слава богу, что нет его, — под общий смех сказала Молчанова. — Зачем зря целый час толковали.

Падал мелкий сухой снег, но мороз не слабел. У перехода через железнодорожную линию пришлось подождать пока пройдет товарный поезд. Зябли ноги, и когда поезд прошел, она почти побежала, чтобы поскорее согреться. Наверное сегодня не удастся постирать, думала она. Пока плита растопится, вода согреется… Василий зайдет, неудобно при нем с бельем возиться.

4

Она так бы и вошла в калитку, не обращая внимания на прохожих, на машины и бегающих по улице детей, если бы не почувствовала тоскующего взгляда, упрямо глядевшего в спину. Конечно, это оказался Дугин. Вероятно, он шел за ней несколько минут; когда Татьяна обернулась, его шаг был таким же быстрым, как у нее. Он не сумел замедлить движений и сделал еще два таких же поспешных шага, пока понял, что торопиться не следует, она уже не успеет скрыться в калитке. Татьяна заметила, когда Дугин остановился, что его лицо было как бы без маски, без того покорного застенчивого выражения, которое резко отличало Дугина от остальных людей. Он смотрел, не пряча глаз, и такая тоска стояла в них, что Татьяна не могла уйти, не сказав ни слова. И против воли спросила:

— Что вам нужно?

— О девочке беспокоюсь, — как бы продолжая прерванный разговор, ответил он, даже не поздоровавшись. — Ей бы сейчас в куклы играть, а вот поди какая штука происходит. Не зима бы, так куда ни шло, а то стужа… — и умолк, словно кто-то выключил его речь.

Татьяна подумала, что он говорит о Лене. Какое ему дело до чужих детей!

— О девочке не волнуйтесь, — проговорила она, удивляясь его отчаянной грусти. И добавила, смягчаясь: — Ей будет хорошо. Я то уж знаю.

— Откуда же хорошо, Татьяна Ефимовна! Стужа такая, а печь не топлена. Сутками дом закрыт. От свету отгородились.

— О ком вы… Николай Михайлович? — она с трудом вспомнила его имя, догадываясь, что он говорит совсем не о Лене. — Чей дом закрыт? Почему?

— У Поли, — устало сказал он. — Живые ли они…

Вон оно что! Она давно не была у соседки и не знала о ней ничего. Уже дней десять Полина не выходила на работу, и вчера Татьяна видела приказ о ее увольнении. Настя еще посмеялась: «Одной баптисткой меньше».

— Так сходили бы, узнали, — посоветовала Татьяна.

— Заперлись они!

— Постучитесь, — недовольно добавила она, торопясь окончить разговор.

— Помогите мне, сестра! — с безнадежностью тяжело больного попросил он. — Помогите. Вы же… живой человек и… такая…

— Что я могу сделать! — грубовато ответила Татьяна. Но тон ее нисколько не смутил Дугина. Похоже было, что он совсем не заметил недовольства в ее голосе. Он смотрел на нее так, словно она была единственным на всем свете человеком, который ему может помочь. — Сходите еще раз. Некогда мне.

Татьяна чувствовала, что он пойдет за ней, если она повернется и войдет в калитку. И он пошел, прикрыл калитку, молча стоял позади, пока она доставала ключ и отпирала дверь сеней, а потом дверь в комнату. Она не смогла бы объяснить, почему не прогнала его, не сказала ни слова, а стала при нем растапливать плиту. Он стоял у порога человеком просящим милостыню — ожидающе следя за ее движениями. Полено с сучком не проходило в дверку плиты, он молча взял его из рук Татьяны, поднял топор и вышел во двор. Потом принес расколотое полено, опять вышел. По ударам топора во дворе она поняла, что Дугин колет чурку — большой сучковатый комель тополя. Пока она ставила разогревать остатки борща, налила чайник, торопливо подмела в кухне, Дугин вернулся с большой охапкой дров.

Так молча был заключен союз взаимной помощи, по которому на долю Татьяны выпадало, вероятно, посещение Полины. Новая охапка дров, сваленных у плиты, дала понять, что со стороны Дугина обязательства выполнены. Он стал у дверей, подобно джину, готовый исполнить любое желание повелительницы.

Татьяна проголодалась, тепло от плиты согрело, она ни за что не согласилась бы сейчас выйти из дому.

— Садитесь, Николай Михайлович, — пригласила к столу, наливая борщ.

— Да я… — замялся было он, но при новом приглашении сразу же снял пальто, сел. Не отказался и от чаю. Но все время молчал.

— Что же она закрывается? — спросила Татьяна, закончив обед.

— Бог ее знает! — вздохнул Дугин.

— А вы… что вы-то к ней так, вроде караулите?

— Обо мне вы, Татьяна Ефимовна?

— Пусть бы жила, как вздумается.

— И так живет. Не мешаю.

— Нечего мешать. По мне хоть что угодно у соседей, какое мое дело? Каждый за себя думает.

Он посмотрел на Татьяну с сожалением и укором, словно она оскорбила или обидела его, и на правах гостя или младшего в этом доме он обязан смолчать, сдержаться. Только грусть в его глазах стала гуще и глубже. Она заметила этот прилив грусти и повторила:

— Нечего мешать. Будь родная какая, другое дело. — И оправдываясь за поучение, спросила: — Вот скажите, кем она вам приходится, Поля?

— Женой, — глухо ответил Дугин.

Это ошеломило ее. Татьяна думала, что он ответит: знакомой, сестрой во Христе, принимая во внимание их общие религиозные убеждения. Но женой — прозвучало почти неправдоподобно. Почему же он крадется в свой дом, к своей жене, как вор, как отверженный, как… она не смогла найти подходящего слова. Она даже присела на стул, чтобы яснее во всем разобраться.

— Как же так, Николай Михайлович?

— Десять лет прожили, — все еще глухим голосом ответил он. — Десять лет.

— И потом?

Он встал, зябко потер руки, прошел к плите. Но тут же вернулся, сел, как на допросе, когда