Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд

От шафрана в супе буйабес[138] у Алабамы под глазами выступил пот, а «барсак»[139] стал безвкусным. Во время ланча, сидя напротив нее, Стелла ерзала и что-то заворачивала в салфетку. Ресторан не произвел на девушку того впечатления, на какое рассчитывала Алабама.

– «Барсак» – это вино вроде монастырского, – рассеянно подсказала Алабама.

Стелла украдкой доставала из нескончаемого супа свой улов. Слишком захваченная этим процессом, она не ответила. За таким занятием она смахивала на расхитительницу могил.

– Что, собственно, ты делаешь, ma chère?

Алабаму раздражало отсутствие у Стеллы заметного воодушевления. Она зареклась приводить бедных в заведения, рассчитанные на богатых: это, как выяснилось, пустая трата денег.

– Шш… шш… шш! Ma chère Алабама, жемчужины – вот что я выловила… крупные, целых три штуки! Если узнают официанты, они заберут их в пользу заведения, потому-то я и устраиваю тайник в салфетке.

– Честно? – удивилась Алабама. – Ну-ка покажи!

– Когда выйдем на улицу. Уверяю тебя, это так. Мы разбогатеем, и ты заведешь себе балетную труппу, а я буду в ней танцевать.

Девушки, затаив дыхание, покончили с трапезой. Стелла слишком разволновалась, чтобы высказывать обычные возражения по поводу оплаты чека.

В бледной волокнистости улицы они бережно развернули салфетку.

– Мы купим подарок мадам, – ликовала Стелла.

Алабама вгляделась в округлые желтые бусины.

– Это же глаза омара, – выпалила она.

– Мне-то откуда знать? Я никогда омаров не пробовала, – флегматично заявила Стелла.

Подумать только: прожить всю жизнь с единственной надеждой найти жемчужины, они же – большие деньги, и вот тебе неожиданность, томленная в глубинах буйабеса! Это как в детстве: ты, уставившись в землю, выискиваешь оброненный кем-нибудь грош, только детям нет нужды тратить свою находку на хлеб, изюм и аптечки!

Рабочий день в студии начинался с уроков Алабамы. В холодном помещении кашляла уборщица. Не ощущая боли, она запускала пальцы в пламя мазутной печки, чтобы загасить фитиль.

– Бедная женщина! – сокрушалась Стелла. – А ведь она замужем, и муж избивает ее по ночам… она показывала мне следы… ее муж на войне лишился челюстной кости. Быть может, нужно ей что-нибудь подарить?

– Даже не заикайся, Стелла! Мы не можем жалеть всех подряд.

Идея Стеллы запоздала: Алабама сама заметила черную запекшуюся кровь под женскими ногтями, где они растрескались от жесткой щетки и ледяной жавелевой воды[140]. Она дала уборщице десять франков и возненавидела ее за принуждение к жалости. Даже без учета других подробностей невыносимо было видеть, как женщина работает в холоде и удушающей пыли, рискуя получить астму.

Стелла очистила стебли от розовых шипов и собрала с полу опавшие лепестки. Они с Алабамой дрожали от холода и двигались быстро, чтобы согреться.

– Покажи мне еще раз то, чему тебя учила мадам на индивидуальных уроках, – упрашивала Стелла.

Алабама раз за разом демонстрировала ей напряженное, с задержкой дыхания сокращение и раскрепощение мышц для достижения высоты прыжка. Годами делай одно и то же – и через три года, возможно, сумеешь поднять себя на дюйм выше… при этом, конечно, всегда есть вероятность, что не сумеешь.

– И ты должна, когда уже бросила свое тело вверх, дать ему упасть на взлете… вот так. – Она с великолепной легкостью подняла свое тело с пола и бессильно опустилась, подобно сдувшемуся шарику.

– Ну, из тебя-то, конечно, выйдет балерина! – благодарно выдохнула девушка. – Только ума не приложу, зачем так убиваться: ты ведь уже заполучила мужа.

– Неужели не понятно: я ничего не пытаюсь заполучить… по крайней мере, так мне кажется; наоборот, я пытаюсь в себе кое-что искоренить.

– С какой целью?

– Чтобы сидеть, как сейчас, в ожидании урока, и чувствовать, что в мое отсутствие принадлежащий мне час остался бы не занят и томился в ожидании меня.

– Твой муж не злится, что тебя вечно нет дома?

– Злится. До такой степени, что мне приходится бывать дома еще реже, чтобы избежать скандалов по этому поводу.

– Он что, не любит балет?

– Никто не любит, только танцоры и садисты.

– Ты неисправима! Давай, поучи меня насчет меня.

– У тебя ничего не получится: ты слишком толстая.

– А ты учи меня, и я хотя бы смогу выразить то, что нужно, аккомпанируя твоим урокам.

Когда Алабаме не давалось адажио, она с немой, плохо сдерживаемой яростью обвиняла Стеллу.

– Ты слышишь что-то вдалеке, – подсказывала мадам.

У Алабамы не получалось линиями своего тела передать восприятие на слух. Ей было унизительно слушать бедрами.

– Я слышу только аккордовые диссонансы Стеллы, – со злостью прошептала она. – Даже такт не соблюдает.

Когда ученицы ссорились, мадам уходила в сторону.

– Музыку должен вести за собой танцовщик, – отрезала она. – В балете нет мелодии.

Однажды во второй половине дня зашел Дэвид в компании старинных знакомых. При их появлении Алабама напустилась на Стеллу:

– Мои уроки – это тебе не цирк. Зачем ты их впустила?

– Так ведь пришел твой муж. Не могу же я загораживать собой дверь, как дракон какой-нибудь.

– Фалли[141], кабриоль[142], кабриоль, фалли, субресо[143], фалли, купе[144], баллонне[145], баллонне, баллонне, па-де-баск[146], де-тур[147].

– А не «Сказки» ли это «Венского леса»? – спросила высокая, стильная Дикки, разглаживая на себе платье.

– Не понимаю, почему Алабама не выбрала для себя что-нибудь из Неда Уэйберна[148], – сказала элегантная мисс Дуглас, чья прическа выглядела как саркофаг из порфира.

Желтое послеполуденное солнце вливало в окна теплый ванильный соус.

– Фалли, кабриоль. – Алабама даже прикусила язык.

Подбежав к окну, чтобы сплюнуть быстро выступившую кровь, она всем своим существом чувствовала присутствие рядом с собой этой женщины. Между тем кровь тонкой струйкой стекала у нее по подбородку.

– Что случилось, chérie?[149]

– Ничего.

Мисс Дуглас возмутилась:

– Я считаю, так работать, буквально с пеной у рта, – это сущий кошмар!..

– Чудовищно! – добавила Дикки. – Она же никогда не сможет встать в гостиной и изобразить вот такое! Тогда какой в этом прок?

Алабама никогда не ощущала, что так близка к цели, как в этот момент. «Кабриоль», «фалли»… «почему» – это то, что понимали русские и почти понимала Алабама. Она чувствовала, что нипочем не пропустит тот миг, когда начнет слушать руками и видеть ногами. Уму непостижимо: ее знакомые даже не сомневались, что слушать нужно исключительно ушами. В том-то и заключалось это «почему». В Алабаме нарастала яростная приверженность своей работе. С какой стати от нее требуют разъяснений?

«Ждем тебя в бистро на углу», – говорилось в записке Дэвида.

– Побежишь следом за своей