Ход до цугцванга - Саша Мельцер

– Понимаю, – вновь пробормотала она. – Давай вечером вместе сыграем?

Я встрепенулся, а потом сразу же кивнул с каким-то детским необъяснимым восторгом. Мы с Ульяной давно не играли, но зато купили новую шахматную доску вместо старой, так ее и не опробовав.

– Придешь пораньше?

– Приду! – пообещал я, доев на ходу. – Погуляешь с Рэем? Я уже не успеваю.

Тарелка с моей подачи упала в раковину, ложка – сверху, ударив по голубым разрисованным краям и едва не сколов эмаль с фарфора. Неловко, протяжно ойкнув, я чмокнул Ульяну в щеку и крепко обнял со спины. Она откинулась мне на плечо, обнажая нежную шейку с тонкой кожей, и я ласково скользнул по ней кончиками пальцев почти до самого декольте.

– Люблю тебя, – негромко произнесла Ульяна, вовлекая меня в мягкий прощальный поцелуй.

– Аналогично, – отстранившись, шепнул я ей в самые губы.

Больше задерживаться я не мог. Через полчаса начинались занятия в детской группе, а езды до шахматного дома было все сорок минут, в особенности по питерским пробкам. Я толкался по Ленинскому проспекту до Московского и в итоге срезал по Варшавской, едва не вылетев на встречную полосу. Водитель какой-то «тойоты» нервно сигналил, но я уже вильнул вправо и дал по газам, вдавив педаль до упора в пол, пролетая на мигающий зеленый и выезжая в сторону центра.

Телефон оповестил о новом сообщении, и я воспроизвел его голосом через блютус на аудиосистеме машины.

«Рудольф, послушай, я чертовски перед тобой виноват, но ты игнорируешь меня вторые сутки».

«Сын, я не могу до тебя дозвониться, ты меня заблокировал?»

– Черт, – процедил я, внимая женскому безликому голосу робота, но слыша в нем отцовские ноты. Это было невероятно: в механическом голосе не присутствовало ни одной эмоции, но я представлял в мыслях, с какой бы интонацией эти слова произносил отец.

«Перезвони мне, как сможешь, я прошу тебя. Нам надо поговорить».

Еле успев затормозить на красном, я схватил телефон и ожесточенно застучал большими пальцами по экрану.

«Нам не о чем разговаривать!»

Несмотря на разгар рабочего дня, две галочки в мессенджере появились внизу сообщения сразу же. Отец как будто ждал моего ответа, не выходя из диалога.

«Ты ошибаешься. Прости меня».

«Знаешь, папа…» – начал было я, но внезапно сзади засигналили. Едва не выронив телефон, я поднял голову и понял, что зеленый давно горит, а водитель сзади оказался настолько нетерпелив, что жал клаксон до талого.

– Да уймись ты! – рявкнул я, снова разгоняясь, так и не отправив сообщение. – Какие все нервные, черт возьми!

Стукнув по рулю, я оторвался от взбесившего меня водителя подальше, чтобы он скрылся почти полностью из зеркала заднего вида, и только потом с облегчением выдохнул. Шахматный дом был совсем рядом, и вместо сорока минут я доехал за пятнадцать: то ли я петлял козьими тропками, объезжая пробки, то ли заторов на дороге совсем не было.

К детям я не опоздал. Объясняя им вскрытое нападение[44], я мыслями витал вокруг атаки Маршалла, которая до сих пор, даже спустя неделю усердных тренировок, давала пробоины в защите. Малыши записывали, переставляли маленькими пальчиками фигуры на шахматных досках, а я по инерции показывал им тактические засады слонами, ферзем и ладьями.

– Рудольф Всеволодович, – послышался голосок, – а двойной шах относится к этому… как его… вскрытому нападению?

– Что? – переспросил я, отвлекшись от доски.

«Если черные пойдут конем на f4, а белые ответят ладьей на е1…» – крутилось безостановочно у меня в голове, пока я сам с собой мысленно разыгрывал партию.

– Ну, двойной шах относится к нападению этому? Вскрытому?

– Да, – отмахнулся я. – Относится. Занятие окончено, потренируетесь дома. Давайте ставьте фигуры на место и чешите отсюда.

Мне не нравилось, с какой неусидчивостью они занимались шахматами. Мальчик за второй партой у окна постоянно подскакивал или барабанил носком сандалика по ножке стола, что выводило из состояния увлеченности всех; девочка за последним столом витала в облаках и жевала свои волосы; еще одна девчонка ковырялась в носу, пытаясь остаться незамеченной. Я сдерживался из последних сил, чтобы не прервать урок.

Никто из них в действительности не любил шахматы. Они прогуливали занятия и не мечтали добиться высот. Работать в шахматном доме с каждым проведенным уроком хотелось все меньше: бестолковость и непроходимая лень учеников раздражали.

И все с удовольствием подскочили за десять минут до конца занятия, а некоторые даже не расставили на учебных досках фигуры по местам, побросав поверженных коней и слонов, выбегая из класса.

– Черт-те что… – процедил я.

– Рудольф? – раздалось у дверей. Голос принадлежал женщине. Еще не обернувшись, я уже прикинул, что его обладательнице больше тридцати пяти.

– Проходите. – Я, не оборачиваясь, махнул рукой, расставляя фигуры на доске третьего стола. – Вы чья-то мама?

– Можно и так сказать.

Я заинтересованно обернулся. Передо мной и правда стояла женщина средних лет – навскидку около сорока пяти, но такая ухоженная, что все наверняка сыпали вокруг нее комплиментами и неочевидной лестью. Она была в зеленой юбке ниже колен и легкой жилетке, под которой виднелась шифоновая белая блузка. На ногах туфли на высоком каблуке. Женщина была чуть выше меня ростом, и я смотрел на нее снизу вверх. Пододвинув шахматную доску, я сел прямо на парту, и ноги перестали доставать до пола.

– Слушаю, – с интересом кивнул я.

– Ты ведь сын Всеволода Грозовского?

Я напрягся.

«Неужели с отцом что-то случилось? – промелькнула первая мысль в голове, но тут же исчезла. – Вряд ли. Он писал мне утром».

– Да, – настороженно кивнул я. – А вы кто?

– Меня зовут Маргарита Баринова, – представилась женщина, отойдя от меня на несколько шагов и взгромоздив новомодную лаковую сумку на преподавательский стол. Она забавно тянула гласные, на мгновение показалось, что я услышал едва различимый европейский акцент. – Когда-то давно мы с твоим отцом были вместе.

– Любовница, что ль? А я-то каким боком?

Я поморщился. Разговор нравился мне все меньше, но он только начинался. Она поймала мой взгляд, когда я попытался рассмотреть ее получше и теперь не мог оторвать глаз.

– Я твоя мама, Рудольф, – негромко произнесла она с мягкой, плюшевой сдержанностью в голосе. – Мы с тобой не виделись семнадцать лет. Я помню тебя годовалого, а теперь ты такой взрослый.

– Неудачный розыгрыш. – Мой голос мгновенно охрип, и я сам его не узнал. – Уходите.

– У тебя на лопатке родимое пятно, похожее на Юпитер, третья отрицательная группа крови и маленький шрам на ступне от осколка елочной игрушки.

Я не перебивал