Звук и ярость - Уильям Фолкнер

Раз уж сука, так уж сука, я так говорю. Я говорю: скажи спасибо, если у тебя всего только беспокойства, что она прогуливает школу. Я говорю: ей бы сейчас на кухне быть, а не торчать наверху у себя в комнате и мазать морду, поджидая, чтобы шестеро черномазых, которые и со стула-то не встанут, пока для равновесия не набьют брюхо хлебом с мясом, приготовили ей завтрак. А мать говорит:

– Но допустить, чтобы в школе думали, что она меня совсем не слушается, что я не могу…

– Так ведь не можешь же, – говорю я. – Верно? Ты никогда и не пробовала держать ее в руках, – говорю я. – Так чего же ты теперь хватилась, когда ей семнадцать стукнуло?

Тут она задумалась.

– Но допустить, чтобы они думали, что… Я даже не знала, что у них есть табель. Она мне еще осенью сказала, что с этого года их у них больше нет. И вот теперь учитель Джанкин звонит мне и предупреждает, что ей придется покинуть школу, если она еще раз пропустит занятия. Но как она их пропускает? Куда она ходит? Ты ведь весь день в городе и, наверное, видел бы ее, если она гуляет по улицам.

– Да, – говорю я. – Если она гуляет по улицам. Только навряд ли она сбегает из школы, чтобы заниматься тем, чем можно заниматься на глазах у всех, – говорю я.

– Что ты имеешь в виду? – говорит она.

– Я ничего не имею в виду, – говорю я. – Просто ответил на твой вопрос, и все.

Тут она опять принялась плакать и бормотать, что собственная ее плоть и кровь восстает, чтобы служить ей проклятием.

– Ты же сама меня спросила, – говорю я.

– Я не тебя имею в виду, – говорит она. – Ты – единственный из них, кто не стал для меня укором.

– Конечно, – говорю я. – У меня на это времени не было. У меня же не было времени, чтобы поступить в Гарвард, как Квентин, или упиться до смерти, как отец. Я должен был работать. Но, разумеется, если ты хочешь, если ты хочешь, чтобы я ходил за ней по пятам и выяснял, чем она занимается, так я брошу магазин и устроюсь на какую-нибудь ночную работу. Тогда я смогу следить за ней днем, а на ночное дежурство посылай Бена.

– Я знаю, что я для тебя только бремя и обуза, – говорит она и плачет в подушку.

– Мне ли этого не знать, – говорю я. – Ты мне это твердишь вот уже тринадцать лет. Даже Бен, наверное, успел это усвоить. Ты хочешь, чтобы я с ней поговорил?

– Ты думаешь, это принесет какую-нибудь пользу? – говорит она.

– Нет, не принесет, если ты явишься вниз и начнешь вмешиваться, едва я примусь за дело, – говорю я. – Если хочешь, чтобы я ее образумил, только скажи, но сама уж не суйся. Всякий раз, как я попробую, ты тут же встреваешь, и она смеется над нами обоими.

– Помни, что она твоя плоть и кровь, – говорит она.

– Конечно, – говорю я, – я как раз про это думаю – про плоть. И немножечко крови, будь моя воля. Когда люди ведут себя, как черномазые, то, кем бы они ни были, их следует учить, как черномазых, и дело с концом.

– Я боюсь, что она выведет тебя из терпения, – говорит она.

– Ну, – говорю я, – от твоей системы толку было мало. Так ты хочешь, чтобы я что-нибудь сделал, или нет? Тогда решай. Мне ведь пора на работу.

– Я знаю, как ты ради нас надрываешься, – говорит она. – Ты ведь знаешь, если бы вышло по-моему, у тебя была бы своя контора, и ты сидел бы в ней не больше, чем подобает Бэскому. Ведь ты Бэском, несмотря на свою фамилию. Я знаю, если бы твой отец мог предвидеть…

– Ну, – говорю я, – наверное, даже и он имел право иной раз дать промашку, как все прочие, всякие там Смиты и Джонсы.

Тут она опять принялась плакать.

– Слышать, с какой горечью ты говоришь о своем покойном отце, – говорит она.

– Ладно, – говорю я. – Ладно. Будь по-твоему. Но только раз уж у меня нет своей конторы, то мне пора отправляться в чужую. Так хочешь ты, чтобы я с ней поговорил?

– Я боюсь, что она выведет тебя из терпения, – говорит она.

– Ладно, – говорю я. – Значит, я ничего говорить не буду.

– Но что-то ведь надо сделать, – говорит она. – Допустить, чтобы люди думали, будто я разрешаю ей не ходить в школу и бегать по улицам, или что я не могу ее заставить… Джейсон, Джейсон, – говорит она. – Как ты мог. Как ты мог покинуть меня, чтобы я влачила все это бремя.

– Ну, будет, будет, – говорю я. – Ты себя опять в постель уложишь. Почему бы тебе попросту не запереть ее наверху на весь день, а то поручить ее мне и больше ни о чем не беспокоиться?

– Моя собственная плоть и кровь, – говорит она и плачет. А потому я говорю:

– Ладно. Я ею займусь. Кончай плакать.

– Только не теряй терпения, – говорит она. – Ведь она еще совсем ребенок, не забывай.

– Хорошо, – говорю я. – Не потеряю. – Я вышел и затворил за собой дверь.

– Джейсон, – говорит она. Я ничего не ответил и пошел по коридору. – Джейсон, – говорит она за дверью. Я спустился вниз. В столовой никого не было, но тут я услышал ее голос на кухне. Она упрашивала Дилси налить ей еще чашку кофе. Я вошел.

– Это что, твоя школьная форма? – говорю я. – А может, нынче праздник?

– Всего полчашечки, Дилси, – говорит она. – Ну, пожалуйста.

– Нет уж, – говорит Дилси. – Не дам. Куда еще кофе больше одной чашки в семнадцать-то лет, а уж что мисс Каролина скажет, я и не говорю. Или ты опять хочешь опоздать?

– Ничего у нее не выйдет, – говорю я. – С этим мы сейчас покончим раз и навсегда. – Она посмотрела на меня, держа чашку. Откинула волосы со лба, и кимоно сползло у нее с плеча. – Поставь-ка чашку и пойди сюда на минутку, – говорю я.

– Зачем? – говорит она.

– Ну, – говорю я. – Поставь чашку в раковину и пойди сюда.