Из невозвратной стороны - Евгений Евгеньевич Сухов

И я налил себе старого коньяку, мысовского, на дубовой коре и травах настоянного, выпил. И… стоп! Что ж это я? Приду, а от меня пахнет. И я слил коньяк в бутыль. А чтобы соблазна не было, вылил за окно всю бутыль.

– Ты что сделал? – спросила сестра.

– Коньяк вылил, чтобы соблазна не было.

– Умён! У вас в столице все такие? Там же цветы посажены редкие. Теперь погибнут.

– А может, наоборот.

– И с чего это ты решил выпить? Ты ж кулугур – не пьёшь. Что случилось?

Пришлось рассказать.

– Батюшки, бабка я! А я и смотрю, что-то Катька на тебя похожа.

– Надо идти, – сказал я.

– Никуда ты не пойдёшь, морда ты бессовестная! Кто же так ходит? Надо подготовиться.

Я не знал, как подготовиться, и отложил свидание.

Мы стали готовиться, я учился теперь под управлением тепла. Тепло появилось где-то в душе. Душа-то существует отдельно, вот в ней что-то зародилось. И от этого стало хорошо, и «это» стало управлять приготовлением к встрече. У меня было приподнятое настроение. Оно и так в Мысах всегда хорошее. А тут такие события! Совсем до небес оно взлетело.

И я не сожалел о прошлом. Не виноват был я, не знал ничего о дочери. И это незнание ещё больше укрепило «то», что управляло мною. И это «то» было прекрасно.

Я всё пытался дать ему определение, понять, что же это такое, но не мог. Сестра сказала, что на меня снизошёл светлый дух, ангел крылом задел. А почему я этого не заметил, если задел, и почему дух раньше не сходил на меня? Что он ждал, зараза?! Сестра сказала, что я сам был заразой. А тогда почему я стал заразой? Тёмное дело. А ещё темнее покупка подарков. Дело нехитрое, но как угодить, попасть в точку, в которой сосредоточены желания индивидуума.

Я хотел сделать подарок дочери, но сестра сказала, что это непедагогично и даже аморально. Подарки в таких случаях делают всем, а у Гали детей пятеро. И кому что?

Но сестра сказала, что народ всё знает и он подскажет, кому какой подарок надо покупать. И она запустила спящую агентуру. А ещё меня по вечерам не пускала в горницу. Там под прикрытием молебен шёл обмен добытой информацией и её анализ.

На третий день мне выдали список, кому что покупать.

– А что Тамаре? – спросил я.

– Общество постановило: приласкай как следует. Она девушка горячая и временно не замужем. Ей можно и даже очень нужно. Общество не осудит, а будет даже очень удовлетворено, если ублажишь хорошо, – сказала сестра.

Надо же! Все узнали. Девяностолетние агенты.

Застоялась, видно, агентура, дорвалась до работы.

Подарки были куплены, красиво упакованы.

– Ленточки не забудь, – напутствовала сестра.

– Зачем?

– Деревня! Мальчикам подарки – с синей ленточкой, девочкам – с розовой. Надо перевязать. Не перепутай. С ума сойдёшь с тобой!

А как тут не сойти? Я в это время разглядывал себя в зеркало. Я был хорош в светло-кремовом костюме, купленном со скидкой девяносто процентов. Такие здесь никто носить не будет.

– А это что? – спросила сестра.

– Что «что»?

– На ногах.

– Кроссовки.

– Уж лучше босиком идти, чем в этом позорище!

Пришлось опять ехать. Теперь за туфлями. Кремовыми. Нашёл. Но проклял поездки в Растяпино, которое называлось теперь Дзержинск.

Славное название и вполне соответствует тому, что там делают над землёй и особенно под землёй. Производство вполне соответствовало образу пламенного революционера. Но там можно было всё купить.

Теперь я был хоть куда. И в который раз рассматривал себя в зеркало. Интересно рассматривать себя в зеркало раз в десять лет. Забавно. Да ещё в таком виде.

– Жених! – заключила сестра. – Без порток, а в шляпе.

Я ещё раз оглядел себя:

– Всё нормально.

– А галстук?

– Какой такой галстук? Я что, на свадьбу пойду?

– Не позорь меня перед Мысами. Галстук обязательно нужен.

– Не поеду я больше в город имени пламенного революционера. Сил нет! Да и галстуки терпеть не могу.

Но есть женщины в русских селеньях… Они не только свершают подвиги, но и способны найти выход из эстетическо-моральных тупиков.

Сестра переворошила сундук и извлекла пояс прапрапра-бабушки. Ручной работы. Такие в музеях нечасто встретишь. Мне он показался забавным, но он шёл к костюму. И сестра решила сделать из него галстук-бабочку. Такую красоту, историческое наследие – и ножницами!

Впрочем, у бабок такого наследия в сундуках тьма. Я, вспомнив навыки вязания морских узлов, сделал из пояса прелестный декоративный бант.

– Вот видишь, прапрапра и ещё много «пра» бабуля, ты участвуешь в судьбе нашего балбеса, – вздохнула сестра.

– Конечно, конечно, она слышит, – усмехнулся я, – прям вся внимание.

– А вот и слышит!

И тут её портрет упал со стены.

– Что я говорила! – И сестра перекрестилась по древнерусскому благочинию. – Знак подала. Это к счастью.

«Во край кулугурский!» – подумал я, но промолчал.

– А что, если и вправду слышит, прости, Господи, меня, Фому Неверующего? – пробормотал я.

– Неверующий, а у Господа прощения просишь.

– Так повелось.

– Да не так. У тебя на генетическом уровне наше древнерусское благочиние заложено.

И тут меня опять ударило высоким нервным напряжением, прямо-таки шарахнуло:

– Всем всё есть! А Гале, матери моего ребёнка, нет! Не могу я просто так к ней пойти.

Сестра замолчала и не стала развивать тему благочиния.

– Да-да-да… – протянула она, – можно порыться в сундуках.

Она стала рыться в сундуках на чердаке.

– Она девушка современная, а тут для музеев всё. Нешто это? – И она протянула подвески.

Я потёр их в руках и ахнул:

– Так это же из белого и простого золота! Таких сейчас не делают.

Я возликовал. Но ушко у одной подвески было сломано, и я невольно посмотрел на портрет прапрапрабабушки (а может, и ещё пра?). Она молчала, и только я отвернулся, как она горестно вздохнула. И так громко, что я вздрогнул и у меня спина инеем покрылась, так холодно стало. Я медленно повернулся. Но это сестра горестно вздыхала. Она духи и набор косметики, что я из Парижа ей привёз, вынимала.

– Не жалко?

– У меня другие есть. Помнишь, лет десять назад прислал духи с фабрики из Парижа?

– Да они, поди, в яд превратились.

– Любовный. Как девки ими надухманятся, так мужики к ним и липнут. Специально ко мне ходят