Как птица Гаруда - Михаил Леонидович Анчаров

И если ты веришь, что воля есть божье достояние и подарок человеку, то вера в людей и есть высшее проявление веры в бога, который считает, что теперь мы и сами выпутаемся. И еще раз спрашиваю: кто может доказать, что это не так?

И потому не надо мешать мне быть мной, а тебе быть тобой.

И если люди хотят узнать, кто они, — всмотримся. Мы отличаемся друг от друга лишь как ноты в строке.

Возвыситься можно только для равенства. Никакого другого возвышения нет. Все дело, до какого равенства возвыситься — до равенства убожества или до равенства великого духа».

И она ответила:

«На другой год приезжай. Поедем в Киевскую лавру. Подумаем окончательно. Мария».

«Когда Таня умерла, был такой ветер, что я понял, скоро приедет Громобоев, и он явился серым днем похорон.

Дед сказал Витьке Громобоеву:

— Уведи его.

И мы пошли пешком и шли долго. И пришли на Пустырь, окруженный армией бульдозеров в сером дыму, и бульдозеры дожевывали старое место.

И там я отыскал старое било — рельс на проволоке, еще с войны.

Рассказывали мне, что я бил в рельс булыжником, окровенил пальцы и одежды, безобразно не помнил себя и орал:

— Человек умер!.. Человек умер!..

И на меня смотрели бульдозеристы и не трогали».

34

Формальная логика, как и математика, это надежда, что допущенное обобщение пройдет безнаказанно. 1+1=2. А еще Асташенков знал, что стакан сахару и стакан кипятка дадут полтора стакана сиропа, а не два. А уж что касается живого, то один мужчина плюс одна женщина вообще неизвестно чему равняются — иногда семья, иногда враги, а иногда и банда.

— Что вам нужно? — спросила Клавдия. — Она вам нужна? Вот и возьмите ее себе. А нам она не нужна. А почему не нужна — должны сами понимать.

Итак, Оля переедет к нам. Я поглядел на Немого. Немой веселый и свистит.

— Не свисти… Денег не будет, — сказала Клавдия, уходя.

— Стой! — крикнул дед.

— Что вам нужно?

— Ключ оставь, стерва, — сказал дед. Клавдия вынула ключ из сумочки и швырнула на пол. Немой поднял.

Итак, Олечка будет жить у нас. И Санька, ее сын, мой правнук.

Санька умный мальчик, твердый. Во втором классе отличник по арифметике. Физкультурник. Клавдия не нарадуется, говорит, главное — здоровье и уметь считать. Поживем.

А потом был фарс развода, или драма пошлости — это на чей вкус.

Когда до Зотовых судиться очередь дошла, Петр Алексеевич голову в плечи втянул и только об одном думал — опозориться или нет, влезать во все, что ему на суде открылось, или все же в грязи не валяться? А пока он раздумывал в помрачении ума, судья-женщина из Анкаголика все и вытянула. Как он сюда на суд за нами проник и почему трезвый — есть вселенская загадка и тайна тайн, и Зотов перед ней с робостью отступил, однако на этом суде выяснилась Клавдина интрига, болотная и мерзко пахнущая.

Клавдия, оказывается, пришла разводить Генку-балбеса и Олю вовсе не из-за Немого, который любил Олечку безвинно и беззаветно. На это ей было наплевать — мало ли кто на чужую жену глаза пялит. А все как раз наоборот. Оказывается, перед разводом она подкинула Олю к нам жить в надежде потом Немого под подозрение приплести и на него сослаться. Да номер и не прошел. Анкаголик-то по любому навозному делу знаток и экспертиза, за день до Олиного переезда Немого к себе увел, растолковал ему что к чему, и Немой вовсе в деревню уехал. Да Клавдия об этом не знала. И когда на суде услышала об этом, то сказала, что вранье, мол. Но Анкаголик судье на стол справку — шарах! — из деревни, с места работы нашего Немого, и там число указано раньше, чем Олечка к нам приехала. Клавдии и крыть нечем.

— Есть документ из колхоза, — сказала судья. — И дата поступления на работу.

— Она за него замуж собралась! — шумит Клавдия.

А ей:

— Разберемся…

— Кто он по профессии? — спрашивает заседатель.

— Святой, — отвечает Анкаголик.

Судья засмеялась:

— А земная профессия у него есть?

— Разнорабочий.

Все опять засмеялись с облегчением.

— Как муж, по-видимому, неподходящий, — сказала заседатель. — И изменой не пахнет.

— А чем подходящий муж пахнет? — оживленно спросил Анкаголик.

И его, конечно, хотели из зала удалить, но он забожился, что будет тихий. А когда стали выяснять, из-за чего же такая мерзостная интрига, он все же среди людей просунулся и на весь зал:

— Клавдиному сыну загранпоездка светит, а такая жена им ни к чему.

— Какая? — спросила судья.

Никто судье не ответил, и она настаивать не стала, а только потупилась да вздохнула. А Генка от стыда за всю картину сказал от полной безвыходности:

— Да плевал я на всех вас…

— Проплевался, — говорит Зотов внуку. И Оленьке: — Не горюй, доченька.

Она кивнула.

Клавдия в бешенстве, идиотизм на идиотизм наехал, грязь на грязь, туман на туман — загранпоездка у Генки, похоже, треснула, развела без пользы, и имущество постановили поделить.

— Пускай кольцо отдаст с надписью! — крикнула Клавдия.

Оленька тут же кольцо сняла с латинскими литерами и — судье.

— Что за надпись? — спросила судья. Оленька перевела с латыни:

— «Я скаковая блестящая лошадь,

Но как бездарен правящий мною ездок».

Генка оттолкнул Анкаголика и выскочил из зала.

— Ездок… — сказал Анкаголик ему вслед.

Немой дожидался нас на улице.

После развода он пришел проститься с нами, с Олей и Санькой-малолеткой. Но Оли не было, погода сорвалась внезапно ледяным ливнем, где-то прорвало трубы, и из крана в кастрюли даже вода не капала, а бабушка хотела варить картофель.

Бабушка молчаливая, а внук ее Афанасий и вовсе Немой. И бабушка открыла Немому, почему он зло победил. Он бессловесный, а против него бес словесный — нуль без палочки.

Дед хохотал так, что перехохотал погоду, и она изменилась к лучшему и потеплела, и из крана в кастрюлю потекла вода.

И в той воде бабушка сварила картофель в мундире, и мы чистили картофель краем вилки, и было желтое подсолнечное масло, и белая соль, и черный хлеб, и торная дорога по нашей зотовской тропе, где даже у бессловесного больше сил, чем у беса словесного, а уж словесные-то Зотовы любого беса переговорят, и потому не столь важно, какие ты слова говоришь, а главное — кто ты?

Бедная моя Таня…

А Немой наутро уехал из Москвы под