Прощай, Анна К. - Лера Манович

– Яйца-то покрасила? – спросила она, елозя мочалкой.

– Кому красить-то? – гоготнула низенькая.

Пузатая смущенно заулыбалась.

Лариса посмотрела на свой гладкий живот со шрамом после аппендицита, на увядшую грудь. Здесь, в душевой, ей казалось, что разница между молодым и старым телом совсем невелика. Высокие-низкие, полные-худые, молодые-старые. Мокрые, мыльные, с прилипшими волосами. Одинаковые.

– Куличи не стала печь – купила, – сказала низенькая. – Не получаются.

– Освятила?

– С утра еще. Вечером сын приедет. С внуками.

Лариса быстро высушила короткие волосы, вышла в холл. Звякнул телефон. Она так поспешно полезла в сумку, что сломала ноготь. Аптечная служба сообщала о падении цены на гидрохлоротиазид. Лариса с досадой посмотрела на ноготь.

Полгода никто не звонил. Ни мужчины, ни родственники, ни подруги. Даже начальник, которому раньше все время что-то было нужно. Все будто договорились забыть о ней.

Лариса села в кресло. Вопреки дурному настроению, после плавания и душа по телу разливалось приятное тепло. Мимо прошли пенсионерки. В одежде они казались старухами.

– Отдыхаете? – к ней склонилось лицо, в котором она не сразу признала «бугая».

– Да, – сухо сказала она.

– Вы на машине?

– Нет, – сдержанно ответила она, – я тут недалеко.

– А я тут на машине.

Мужчина уверенно рулил, поглядывая на Ларису. Он был немолод, но той крепкой мужской породы, которая привлекательна до старости. На руке поблескивали массивные часы.

– Ну что? Домой вас везти?

– Да.

– Планы на вечер есть?

– Какие?

– Вот и я спрашиваю: какие? Яйца-куличи?

Лариса засмеялась, вспомнив теток в душе.

– Хорошо. Едем домой… ко мне.

Лариса смутилась.

– Боитесь, что ли? – мужчина весело поглядел на нее. – Ну, хотите, я паспорт покажу?

Лариса опять смутилась:

– Что вы, зачем…

На мебели лежал толстый слой пыли. Оранжевые шторы резко выделялись в серой комнате. Лариса подумала бы, что в квартире никто не живет, если бы не толстый и как будто тоже пыльный кот, который выбежал им навстречу.

Мужчина проворно расставил на столике коньяк, колбасу, вымыл виноград. Налил.

– Вообще-то еще пост, – сказала Лариса.

– А вы поститесь, что ли?

– Да нет… просто помню.

– Капельку, за знакомство.

Бутылка коньяка в его руке казалась игрушечной. Лариса выпила, поморщилась. Растерянно улыбнулась. Взяла кусочек колбасы с блюдца. Он сразу разлил еще и тут же выпил. Сел вполоборота к Ларисе, протянув руку у нее за спиной. Она нервно повела плечами.

– Замерзла, что ли?

Окинул ее нахальным взглядом. Придвинулся.

Она отклонилась.

– Вы что?

– Давай на ты.

Она еще отодвинулась. Он усмехнулся. Положил руку на ее острое колено. Лариса вдруг подумала об удобном, поношенном бюстгальтере, который она надела утром.

– Слушай, хватит. Ты ж… не на чай с куличами шла.

Она встала:

– Я пойду!

Он схватил ее за запястье, сильно дернул. Лариса плюхнулась назад на диван. Он обхватил ее плечи как будто ласково, но крепко. Зашептал на ухо:

– Ну что ты. Что ты…

Притянул к себе. Коротко чмокнул в губы. Она хотела вывернуться, но не смогла и уткнулась носом в расстегнутый ворот его рубашки, почувствовав резкий запах одеколона. Его рука легла Ларисе на плечо и потянула ее вниз. Пуговицы скользнули по лицу, царапнув лоб.

Он закурил, глядя, как она мечется по комнате, собирая вещи. Как, стыдливо сутулясь, одевается, оскорбленная собственной наготой.

В коридоре, прежде чем открыть дверь, он порылся в куртке, протянул деньги:

– На такси. И… пригодится.

Она подняла бесцветные от унижения глаза.

– Не переживай – я чистый. Каждый месяц проверяюсь.

Помолчал. Потом, не зная, что еще сказать, добавил:

– С праздником.

Она стояла, прямая и страшная в своем старомодном пальто. Выбежал кот. С урчанием стал тереться о ее ноги. Мужчина клацнул замком.

Поздно вечером, уходя из квартиры, он заметил под вешалкой пакет. Заглянул. Купальник, влажное полотенце с аляповатым рисунком, растрепанная мочалка. В уголке пакета лежало розово-голубое пасхальное яйцо, аккуратно завернутое в бумагу.

Он на секунду замер над жалкими этими вещами, почувствовав что-то вроде тоски. Торопливо вышел из квартиры, подошел к мусоропроводу. Ржавый ящик не выдвигался до конца, он затолкал пакет в щель и с силой прихлопнул. Жалобно хрустнула яичная скорлупа. Пакет с тихим шелестом полетел вниз.

Мужчина выругался и вызвал лифт.

А над городом поплыл колокольный звон, возвещая, что намучившийся одинокий Бог в очередной раз воскрес.

Голуби

Не люблю голубей, синиц и вообще птиц. У них пустые глаза и холодные лапы. Что в них хорошего – даже в руках не подержишь.

А Валька птиц жалеет. Зимой сыплет, сыплет на балконе. «Холодно им», – говорит. Весной на балкон не выйти – все засрано. «Охота тебе, – говорю, – в говне возиться? Думаешь, они понимают что-нибудь?» «Если им Бог крылья дал – значит, не такие они простые. Иисусу на плечо при крещении кто слетел?» – «Кто?» – «Святой Дух. Белым голубем». – «Это другой голубь был. Еврейский. Он питается нектаром и амброзией. А московские по помойкам шарятся. Хуже крыс. Представляешь, прилетел бы такой голубь и всех…» – «Коля, ну что ты такое говоришь?!»

У Вали нет детей. А когда нет детей, бабы совсем дуры к старости делаются. Мерцающее безумие в глазах. Это я у какого-то писателя вычитал.

Хотя так Валя хорошая. Гораздо спокойнее других баб. И заткнуться вовремя умеет. Это очень важное свойство для бабы – уметь вовремя заткнуться. Даже важнее, чем большая грудь. Но у Вали и с грудью все хорошо. И готовит вкусно. Вот только эти птицы. У нас последний этаж. Они весной птенцов выводят. Так ýхают. Сроду не сказал бы, что это голуби. Динозавры какие-то.

Только один раз я им благодарен был. Когда Валька меня с соседкой застукала. Кто же знал, что у них свет на заводе вырубят и она в три часа домой вернется. А дома мы. Тонька – баба наглая. После душа в Валин халат обрядилась. Мне это как-то неприятно было, но я постеснялся сказать. А тут Валя пришла. Ничего не сказала. Взяла хлеб из сумки и вышла. Тонька что-то ей вслед лепетала, мол, что просто в душе помыться зашла, а она молча к лифту пошла – и все. Я Тоньку по-быстрому выпроводил и побежал Валю искать. А чё ее искать – у дома стоит. Батон на землю крошит. А кругом голуби. Воркуют, кружатся. Весна была. Я к ней подошел, хлеба отщипнул и тоже голубям бросил. Она на меня посмотрела и улыбнулась. Вроде как простила. Чудная баба. У меня лучше и не было.

Погибла Валя. Весной. Идиотская