Кошка из мастерской - Ён Сомин

– Причина неизвестна?

– Не-а. Свёкры, конечно, говорят, что проблема в возрасте моего мужа, но на самом деле он ещё достаточно молод, и мы оба ничем таким не болеем. В больнице без конца повторяют, что в первую очередь нужно исключить стресс из жизни. Доктору нечего к этому добавить.

– Наверняка это стресс. Ты же всегда мечтала, что у тебя будет много детей.

Зная об этой мечте Чуран, Чонмин ещё больше сочувствовала подруге из-за бесплодия.

– Это ведь комплексная проблема. В наше время разводы – вещь нередкая, но мне вот… Просто я сама по себе такая. Хочу, чтобы хоть раз в жизни у меня была полная семья. Мама, папа, ребёнок. Наверное, так не надо говорить, но, может, мне не стоило встречать моего мужа? Он замечательный мужчина – мудрый и честный, всегда на моей стороне. Я считала, что мы пройдём жизненный путь рука об руку, не разводясь в его середине, как мои родители. Но когда у меня случился выкидыш, я… проклинала даже Бога. Я думала, я хороший человек, живу нормально. Неужели нельзя хотеть нормальную, полноценную семью, которую некоторые получают с самого своего рождения?

Глаза Чуран налились краснотой. Она стиснула зубы, пытаясь сдержать подступающие слёзы. Чонмин молча протянула ей салфетку. Она всегда умела слушать. Даже когда другу было по-настоящему больно, она просто подавала салфетку и продолжала молча внимать. Со стороны это могло выглядеть как равнодушие, но на самом деле так Чонмин давала человеку возможность выговориться – без показного сочувствия и унизительной жалости.

– Я не хотела, но почему при виде тебя я начинаю всё это рассказывать? Другие люди либо пытаются в качестве утешения поделиться собственным опытом, либо стремятся закончить разговор на обнадёживающей ноте. Но не ты.

Чуран разрыдалась. Вволю наплакавшись, она высморкалась и слабо улыбнулась, видимо от смущения. Когда ей было пятнадцать, она тоже так делала – сморкалась и улыбалась… Чонмин на какое-то время окунулась в воспоминания, и у неё тоже защипало в носу.

Когда глаза Чуран перестали быть красными, а они обе наелись, Чонмин аккуратно потянулась за своей сумкой. Она почувствовала, что сейчас самое время.

– Вот. Хотела тебе это отдать, поэтому предложила встретиться. Я не знала, какая тарелка тебе может пригодиться, и вспомнила, что тебе всегда нравился пхачжон, который подавали на закуску в мамином ресторане. Сюда можно и его, и что-то другое выложить.

Чонмин протянула Чуран широкую, просторную тарелку в форме корзинки, которую заранее упаковала. Она сделала эту тарелку в тот день, когда справилась с центровкой на гончарном круге. Тогда у неё целиком получилось сделать две вещи, одной из них была ваза, которую она подарила матери. Когда она подумала, чьё лицо приходит ей на память после маминого, оказалось, это лицо Чуран. В итоге второе изделие Чонмин перешло в собственность её давней подруги.

– Это ты сделала? На однодневном мастер-классе ты выглядела не очень уверенно, когда успела набраться опыта? Сколько живу, такого ценного подарка у меня никогда не было. Спасибо.

Чонмин была смущена многословием Чуран, но она видела, что подруга говорит искренне.

В поисках кафе они отправились в Памгаси. Она располагалась на станции Чонпальсан, и, чтобы туда добраться пешком, у них ушло около получаса. Они шли неторопливо, по дороге вспоминая всякие мелочи типа того, как отец Чуран всегда давал Чонмин чёрную зубную щётку, когда она оставалась у них ночевать. На улице ещё не полностью сошёл снег, и дорога была покрыта тонким льдом. Но было ясно, что это всё растает за полдня. Незаметно приближалась весна.

Когда они оказались на дорожке, ведущей к главной улице в Памгаси, Чонмин осторожно спросила:

– Ты помнишь тот день?

Чуран ответила медленно, словно восстанавливая в памяти прошлое:

– Да. Папа неожиданно позвал меня покататься вечером. Я тогда впервые ехала на машине, которая занимается доставкой, и мне стало грустно. Я подумала, что папа каждый день оказывается заперт в этом маленьком пространстве и едет куда-то, чтобы вручить кому-то что-то хорошее или, наоборот, плохое. Я совсем не помню следующий день. Даже то, как столкнулась с тобой и твоей мамой в полицейском участке. Когда я стала старше, в разговорах с отцом смогла собрать воедино все события по кусочкам.

– Мой отец исчез с того самого дня, и я никогда не слышала от него никаких оправданий или объяснений. Было много того, что я хотела ему сказать и услышать от него, но была одна вещь, которую я хотела сделать в первую очередь. – Чонмин остановилась и посмотрела на Чуран. – Я хотела спросить, как он. Его рубашка вся была в крови. Даже увидев тебя с твоим отцом, я всё равно беспокоилась об этом человеке. Это ведь плохо? Я одной крови с ним, и от этого не уйти… Поэтому я решила, что не могу быть рядом с тобой. Мне не хотелось вновь причинить тебе боль, и я решила держаться как можно дальше от тебя. Вот так сильно я ценила твою дружбу.

Как только прозвучали последние слова, которые у неё так долго не получалось произнести, Чонмин почувствовала облегчение.

Чуран обдумала признание подруги и медленно открыла рот:

– Не просто друг, а ценный друг. Я очень сильно хотела услышать такие слова… А то, что ты беспокоилась об отце, разве не естественно? Это же семья. Трудно считать очевидные вещи неочевидными.

Чонмин ощутила, будто годами сжимала в кулаке нечто важное – и вот наконец разжала пальцы, позволив этому ускользнуть. Мир был к ней безжалостен, порой до жестокости, и она отвечала ему тем же – яростью, обидой, сопротивлением. Но теперь пришло понимание: самые глубокие раны она наносила себе сама. Что может быть мучительнее, чем терзать собственные чувства? Что может быть беспощаднее, чем вновь и вновь вскрывать своё сердце? Будто её душу вытащили на солнце – и смыли засохший, въевшийся в каждый уголок пот отчаяния. Облегчение пришло таким неожиданным, что она даже усомнилась: а нормально ли это – чувствовать себя так… легко?

– Прости меня Чуран. За папу прости.

Чонмин впервые попросила у Чуран прощения. Она очень долго держала в себе эти слова, боясь, что они прозвучат так, словно она всего лишь хочет услышать в ответ «всё нормально».

– Всё в порядке. Этого достаточно в качестве извинения.

Чуран не сказала, что прощает. Потому что прощать нужно было не Чонмин.

– А как ты смогла улыбаться, когда мы с тобой тогда встретились?

– Ну… Я тоже сначала относилась к тебе ужасно. Настолько ужасно, что каждый раз, когда я видела тебя в школе, мне аж зубы сводило от неприязни. Но десять лет пролетели быстро, и как-то я слушала воскресную службу в церкви и внезапно вспомнила один день. День, когда ты пришла в нашу церковь и резко ушла посреди службы. Ты сказала, что в молитве надо обращаться к Богу «отец», а тебе неприятно произносить это слово. Вот каково тебе было… Хотелось бы мне, чтобы ты была плохим человеком, чтобы я могла тебя ненавидеть.

Их обдувал тёплый ветерок. Ветви каштанов с молодыми почками, спрятанными прямо под корой, раскачивались на раннем весеннем ветру.

– Интересно, почему именно тут? Я про место нашей встречи.

Чуран произнесла «хм», погрузившись в собственные мысли.

Чонмин слабо улыбнулась её словам, которые были сказаны почти про себя, без ожидания ответа.

– …Чуран, а ты знаешь, почему деревня Памгаси так называется?

В мастерской «Соё» устанавливали камеры. Когда работы были почти закончены, пришла Ку.

– Сценарист Ку! Давно не виделись. Как ваши дела?

– Да я-то хорошо. Сценарист Ю, благодарю за сегодня. Ты меня просто спасла!

Сценарист Ку, с которой Чонмин не виделась примерно год, совсем не изменилась. Сначала она поприветствовала оператора и продюсера, прибывших первыми, а затем вежливо поздоровалась с Чохи.

– Съёмки начнутся через десять минут. Посмотритесь напоследок в зеркало и занимайте своё место, – резко сказал