День - Майкл Каннингем

– Тогда, может, Адама?

– Карточку с соболезнованиями он прислал, но не спросил, будет ли прощание.

– Да знаю. Просто мне горько, что…

– Тебе горько, что здесь нет его парня или хоть кого-нибудь…

– Помнишь, да, как я люблю, когда ты за меня договариваешь?

– Извини. Хорошо, мне горько, что Робби даже не был влюблен, когда…

– Умер. Когда он умер. Так называется случившееся с ним.

– Помнишь, как я люблю, когда ты исправляешь мою речь? Но да.

– Отца уже нет, и то ладно. Хоть мне его и не хватает.

– Знаю, знаю.

– Чего нельзя сказать о скандале, который мы бы устроили. Ведь как это Робби не будет похоронен рядом с родителями?

– Кому охота скандалить по такому поводу?

– Никому. Ладно. Хочу задать один не очень простой вопрос.

– Валяй.

– Робби любил вообще, как думаешь? Хоть кого-нибудь из тех парней?

– Адама, – говорит Дэн. – Адама он, мне кажется, любил.

– Да, против красавчика с виолончелью трудно устоять.

– Помнишь, он однажды пришел на ужин и сыграл нам Баха, сюиту для виолончели?

– Как такое забыть!

– Но потом виолончелист повстречал скрипача. Тем все и кончилось.

– Однако карточку все же прислал, – говорит Изабель.

– Две строчки: соболезную, да какой Робби был отличный парень. Даже не спросил ничего.

– Это да. Но разве Адам не казался…. хорошим человеком, способным не только карточку прислать?

– Музыканты! По большей части мы ребята ненадежные. Присутствующие не в счет.

– Хочу задать другой непростой вопрос.

– Я весь внимание.

– Никогда еще эту тему не затрагивала…

– Тогда, наверное, самое время.

– Ты не замечал часом, что все парни Робби были похожи на тебя?

– Чего?

– Да почему же ты этого не заметил?

– Может, потому что это ерунда.

– Брось! Блондины. Музыканты.

– Оливер не был музыкантом.

– Диджеем был. Невелика разница.

– К чему ты клонишь?

– Сама пока не знаю.

– Попробуй сформулировать.

– Ну… Слишком простой и очевидный вывод – что Робби был в тебя влюблен.

– Мы оба были друг в друга влюблены. Но ты, надеюсь, не думаешь, что мы когда-нибудь…

– Да нет. Я не об этом. Конечно, нет. Не пойми неправильно, но, мне кажется, Робби не совсем в тебя был влюблен.

– Ну спасибо.

– Я не в обидном смысле. Робби любил тебя. Но дело не в этом.

– А в чем?

– Помнишь, как ты взял его в ту поездку через полстраны?

– Посмотреть на моток бечевки, второй в мире по величине.

– Он сказал потом, что никогда еще не был так счастлив.

– То же самое он сказал, когда родились и Натан, и Вайолет. И кажется, когда купил тот бархатный вышитый пиджак от Дриса Ван Нотена с семидесятипроцентной скидкой.

– Не шути над этим, ради бога.

– Да я не шучу. Пробую взглянуть на вещи шире, вот и все.

– Помнишь, да, как я люблю, когда ты пробуешь взглянуть на вещи шире.

– Просто мне кажется…

– Оставим это, а?

– Ну не знаю…

– По-моему, Робби искал человека, который взволновал бы его так же, как ты во время той поездки. Она, мне кажется, и правда была счастливейшим событием в его жизни. Ну, может, вместе с покупкой бархатного пиджака. Скидка семьдесят процентов все-таки!

– Ты в самом деле думаешь, что Робби двадцать лет гонялся за двухдневным впечатлением юности?

– Он, наверное, этого и не понимал.

– Ну это не ответ.

– А ты, наверное, и сам не знаешь, как был хорош в те времена.

– Да, не то что сейчас.

– Ну если ты настроен обижаться…

– Ладно. Я не обижаюсь. Но хотел бы верить, что не совсем еще выдохся и разздоровел.

– Робби было семнадцать. Никто не знал, что он гей. Ну я-то догадывалась, но сам он ни слова тогда об этом не говорил. И никто в него еще не влюблялся.

– Ты это все к чему?

– Наверное, он переболел бы этим. Увлечением светловолосыми музыкантами. Поживи он еще.

Изабель допивает вино. И возвращается мысленно на двадцать с лишним лет назад.

Робби семнадцать. Дэну двадцать. Они вернулись из путешествия ко второму в мире по величине мотку бечевки. Оба покрыты дорожной пылью, оба раскраснелись от возбуждения, но Дэн более-менее хладнокровен, а Робби ликует и фонтанирует рассказами. О кровати в мотеле с массажером, который, если вставить монетку, десять минут тряс эту самую кровать. О двух сестрах, возвращавшихся автостопом с реконструкции Гражданской войны, где они играли медсестер и ухаживали за ранеными. О закусочной с мигающей вывеской: “Храни нас Иисус”.

Изабель ожидала всего этого. Восторгов Робби и юношеских дорожных баек.

Но есть кое-что еще… Поначалу почти незаметное…

Робби стал держаться свободнее. Избавился частично от нерешительности. Он по-другому занимает пространство. Эта перемена так незначительна – только Изабель ее и уловила. Спина его распрямилась. Голос не стал ни громче, ни ниже, но приобрел подспудную вескость, будто Робби больше не сомневается, что другие слушают его рассказы о массажере и медсестрах Гражданской войны.

Неужели два дня в поездке с Дэном так преобразили Робби? Похоже на то.

Возвратившиеся путники стоят вместе с Изабель на лужайке перед отчим домом Изабель и Робби. Машина Дэна – развалюха, оскорбляющая своим видом чопорную непогрешимость дощатой обшивки этого дома, его мансардных окон и кустов гортензий, – припаркована на подъездной аллее.

– В следующий раз поедем все же посмотреть на самый большой моток бечевки, – говорит Робби.

– Или на самый маленький, – отзывается Дэн.

Оба хохочут, довольные собой. А Изабель представляет, как мчат Дэн и Робби по протянувшемуся вдаль шоссе, открыв окошки и врубив музыку, – участники парада, где-то потерявшие весь остальной парад, они приехали навязать сельской местности обрывки мимолетного рок-н-ролла, пожелать свободы и бесшабашности полям Пенсильвании и предгорьям Огайо.

Наверное, они раздражали местных, пушечным ядром пролетая мимо. Наверное, восторгались самими собой и жизнью, дающей им такую возможность. Наверное, пылко и самозабвенно предавались самолюбованию, доступному лишь мальчишкам, – той невинной заносчивости, которая не может, или не должна, продлиться за пределы ранней молодости.

Существует, как видно, мир мальчишек, куда девчонок не приглашают. Даже если эти мальчишки любят девчонок. И предпочитают их другим мальчишкам.

Двадцатилетний Дэн вешает руку на плечи Изабель. Говорит ей потихоньку: “Мы с этим пареньком неплохо развлеклись”, а Робби распевает Джеффа Бакли: И на тачке опять колеся по твоим маршрутам, буду кричать…

Рядом с поющим Робби и приобнявшим ее Дэном Изабель понимает, впервые за время знакомства с ним, что все-таки может попробовать разделить этот приступ веселья вернувшихся домой мальчишек, это их упоение собственными рассказами. Она берет Дэна за руку, прижимает его указательный палец к своим губам, а тот уже подпевает Робби: