Дворики. С гор потоки - Василий Дмитриевич Ряховский

Дорофей Васильев вскинул взгляд на божницу, кинул по груди рукой, заметив мельком и жирную спину новой хозяйки Тугих, и ее праздничный наряд, и новые сапоги хозяина. «Жируют, идолы!» Водяной отвел локтем старуху, сел на соломе и поглядел на неурочного гостя. В бороде, в волосах у него торчали колосья, и, широкий, головастый, он похож был на лешего.

— А, это ты, старшина? Увидал мою забаву? Вот она! — Он треснул старуху ладонью по заду и мелко рассыпался смехом. — Правда, как фура двуконная? Уж и здорова, идол!

Старуха подала ему руку, и он тяжело поднялся на ноги.

— Ну, прошу милости. Из каких краев занес тебя непутевый?

Дорофей Васильев прикоснулся пальцами к горячей ладони Водяного и хлопнул картузом о полу поддевки.

— Путем ехал и дал околесину.

— Для мила дружка семь верст крюк не диковинный. — И Водяной повернулся к старухе. — Ягода, ты бы нам…

Та догадливо кивнула головой и вышла в сени. Тугих проводил ее взглядом и подморгнул Дорофею Васильеву:

— Сто сот баба стоит. Видал, как задом-то ворочает? Как молодая… То-то! Тугой не прошибется, триста ему возов совсем!

Он мелко смеялся, тряс бородой, и толстый нос его набухал тяжелой синевой.

За стол они сели двое. Старуха ушла в сени стелить постель. Водяной хлебал с блюдечка чай, сплевывал на стол комочки выжатых сот и слушал. Дорофей Васильев, распаренный теплом, говорил медленно, с напором на нужные слова.

— Зарился я на хутор, а прогадал, чую. От народа ушел, на чертей напался. Собрались голь-моль со всех углов, ни родных, никакой связи. Едят друг друга ни за что, ни про что.

— Так и быть положено, — соглашался Водяной. — Если мужикам друг друга не есть, то и нам невелика пожива. И по-ихнему на то ж выходит: соседа не укусишь, сам намаешься досыти.

Откровенность эта смутила Дорофея Васильева. Он никогда бы не сказал таких слов, а если. Тугих не счел нужным с ним церемониться, значит, он считает его себе равным, одного поля ягодой. Такое доверие наполнило тело теплотой, а в голову кинуло горячие слова.

— Вот про то же и я! Куста посадить нельзя, с корнем дергают. Всякое дело хоть под себя прячь. И все так живут, будто в ожидании пожара. А разве это жизнь? Вот и тужу я, что с этим делом связался. Блаже б на отдельный хутор пойти. И вот я… — Дорофей Васильев степенно разгладил бороду и поставил локти на стол, положив бороду на ладони, — к тебе за советом приехал.

Водяной глянул ему в лицо узкими, вдруг ставшими холодными острыми глазками, будто пронизал насквозь, и опять захохотал, закинув назад голову.

— Толкуй, толкуй! Валяй до дна! А я послушаю, триста тебе возов…

Дорофей Васильев помолчал с минуту, собираясь с мыслями. Потом решительно тряхнул головой и поставил кулак на стол.

— Без тебя не выходит дело! Видишь, я о чем… — Он придвинулся к Водяному и зашептал: — То дельце-то на мази. Прилаживаю девку к хорошей земле. А при таком разбросе невыгодно получится. К одному бы крылу все хотелось. Как ты?

Опять заржал Водяной, только в смехе его звякнуло тугое упрямство. «Откажет, дьявол горластый», — мелькнуло у Дорофея Васильева, и он скучливо подумал о ночной отсюда дороге.

— К уголку хочешь? Что ж, голова у тебя не кое-какая. Умно! И как же ты маракуешь?

Теперь уж Дорофей Васильев твердо был уверен в неудаче своего предприятия. Он распрямился и опрокинул допитую чашку вверх дном.

— Земля, мол, сумежна с тобой и с того и с другого бока. К любому месту б можно, и туда и сюда.

— Поменяться?

— Я было так мекал.

— Ах, дьявол пестрый! — Тугих стукнул коленками о стол и засучил рукава. — Ловок ты, триста возов! И умен, бестия! Ну-к что ж! Я согласен. А как?

— То есть?

— Баш на баш хочешь? — И Водяной гулко свистнул и помотал пальцем перед носом Дорофея Васильева. — Подураче поищи. Понял? Моя земля скатерть, навоз, а там, триста тебе возов! Из третей! — Он отрубил кулаком и потрепал пальцами бородку.

Дорофей Васильев насилу передохнул. Условия были просто обидны. Чтобы не показать своего недовольства, он скучливо оглянулся на углы и побарабанил пальцами по столу:

— Торговаться еще рано. А только я слыхал, — ты на свою землю жалишься. А теперь уж и ценишь невовряд…

— Жалюсь? — Тугих опять засмеялся. — Триста возов! А разве без жалости можно? Если не пожалишься, кто ж в твою правду поверит? Моя земля — редкостная, не Уюевой чета! — И он неожиданно перешел на серьезный тон: — Ты, старшина, министр по делам. Вот почему я тебе, триста возов, как на духу, и говорю. С другим бы я не стал речь терять. Садись на Уюеву землю, а к ней я твой участок прирежу. Тут твоя вся удача заключается. Баринок долго не проживет, херовенький он, а ты помещиком станешь. Вот!

— Из третей? — Дорофей Васильев выжидательно глянул в глаза Водяному.

— Ну, дурашка! — Водяной спрятал глаза о толстые складки морщин и выставил под свет лампы редкие лошадиные зубы. — Это, как говорится, присказка. Сказка с другого конца начинается. Мы сговоримся, понял? А я хочу тебе подсобить дело делать. Ты то́ во мне цени, друг любезный, триста тебе возов совсем.

Беседа перешла снова в ладный тон. По настоянию хозяина Дорофей Васильев выпил еще две чашки чаю, вспотел и, распахнув полы поддевки, уселся шире, откинулся к стенке. Похлебывая чай, Водяной выспрашивал:

— Идет?

— Уюев?

— Да, баринок-то?

— Разохотился. На днях жду к себе на посмотрины. Не знаю, как и показать девку. Уж очень она неудобна-то у меня.

— Ну, этот не разберется.

— На то и надежда. А я вот тебе что хотел сказать. — Дорофей Васильев пожевал нижнюю губу и оттянул ее щепоткой вниз. — С Еруном у меня получается канитель. Так вот, помнишь, был ты у меня с Цыганом… в бане там брат помер… Ну… как бы тебя не вытребовали в суд.

— А я при чем тут? — Водяной поставил блюдце на стол, и на лице его появилось недоумение. — Я в этих делах не участник.

— Да нет, а что будто ты видел, как брата я бил. Хотят меня за это к суду представить. Чуешь?

Водяной повертел глазами и, догадавшись, о чем идет речь, беззаботно хихикнул:

— Пускай требуют! Эка дело какое! От спроса кость не болит. А на дело ты сам гляди, триста тебе возов. Я был у тебя, верно, вино еще пили, это тоже