Дворики. С гор потоки - Василий Дмитриевич Ряховский

— Иди! Иди к дьяволу! Со двора долой, побирушка проклятый!

— Нет, я не уйду! — Митька подскакивал к двери, намереваясь схватить Каторгу, но та ныряла в сени и выставляла вперед кочергу.

— Не уйду! — ревел Митька. — Машка! Худая стерва! Иди сюда! Кому я говорю!

Народ сзади поддерживал:

— Верно! Без жены как же уходить. Он на праве стоит.

— Им головы открутить и то не грех. Ишь какую над малым измывку проделывают!

Митька все напирал на дверь, норовил ухватить кочергу и все звал жену. Наконец вышла Машка, или, как все звали ее, Мажа́, белобрысая, полная. Она поджала руки к грудям и спокойно ответила мужу:

— На кой ты мне черт нужен! Уходи, откуда пришел.

Митька растерянно оглянулся, и все увидели на лице его широкий кровавый шрам. В толпе одобрительно крякнули. Тогда Митька с воем кинулся к Маже́ и сгреб ее за волосы. Поднялся вой. Мажа́ шлепнулась наземь, оставив в руке Митьки платок и пук волос.

Из сенец выскочил Ермоха — дикий, с поднявшимися дыбом волосами и потерявший от злобы голос. Он сцепился с Митькой, но тот с первого удара подмял его под себя, навалился на него и, высоко вскидывая кулак, начал тыкать Ермоху в бок. Оправившаяся Мажа́ схватила Митьку за волосы, а выскочившая из сенец Каторга принялась бить Митьку по ногам вальком.

— Малому-то, пожалуй, туго, — сказал Артем и отошел от толпы.

— Убьют. Разве он с троими управится!

Но никто не сдвинулся с места. Митька начал изнемогать. Он давно уже перестал взмахивать кулаком, вертел головой и поджимал под себя ноги. Ермоха не давал ему встать, держал на себе и хрипел:

— Лупцуйте его, ради бога! А, прохвостина!

Из-за угла сарая выскочил Мак. Он трясущимися руками прицеплял к пиджаку медаль, спотыкался и на ходу кричал:

— Что вы, черт вас лупи! Головы потеряли? На хохряк?

Вид драки лишил его равновесия, он забыл про медаль, подскочил к Митьке и начал тянуть его к себе. Митька взвизгнул и повалился набок, потом вскочил на ноги и со всего маху треснул Мака по голове. Кругом зашумели, некоторые дернулись вперед, намереваясь спасти посрамленную власть. Но в эту минуту прибежал Корней. Он пьяно поводил вокруг половинчатым лицом, был окаменело тверд на ногах и туго поджимал к бокам руки. Оглянувшись на толпу, он одернул рубаху и подошел вплотную к Маку.

— Ты чего людей путаешь? Что тут за безобразие? Ты — староста? А почему люди средь бела дня орут?

— Ишь пришел распорядитель молодой!

Петрушка оглянулся на говорившего. Это был Гаврюшка Ерунов. Он стоял сзади всех, ссутулив плечи и злобно мерцая глазами. «Ну, будет война», — мелькнуло в голове, и Петрушка огляделся вокруг, примечая, что бы схватить в руки в случае нужды.

Под крики, вой Каторги и ругань Митьки, Гаврюшка продвинулся вперед, но не вышел из толпы. Корней наступал на растерявшегося Мака и начальственно хватал его за медаль.

— Какое право, а?

И тут только Гаврюшка сделал последний шаг. Он подпрыгнул и очутился рядом с Корнеем. Минуту они глядели друг на друга, потом Гаврюшка взмахнул правой рукой, Корней попятился и, как подрезанный, плюхнулся наземь. Но Гаврюшка не успел насладиться победой: Петрушка незаметно для всех схватил плужную вагу, треснул Гаврюшку по плечу. И это послужило сигналом к общей схватке. Петрушка не видел, кто кого бьет. Он размахивал вагой. Одним ударом сшиб Ермоху, потом перед ним промелькнуло лицо Ерунова Никишки, — он тоже свалился к его ногам. А между всеми мотался Митька, растерзанный, окровавленный, он молодецки ухал и бил с левой руки, закусывая жесткий ус. У Петрушки заломило в плечах. Он попятился к амбарам, выходя из сражения. Но когда он заметил, что Корнея прижали Афонька с Гаврюшкой, он, развертев вагу над головой, ринулся на выручку. К Корнею он подоспел вместе с неизвестно когда появившимся Птахой. Этот работал тихо и аккуратно. В руках у него был молоток. Улыбаясь, он веско ударял противника по голове и довольно крякал, будто забивал нужный гвоздь.

Под напором противника еруновская партия — Афонька, Мак, Ермоха — начала отступать. Между дерущимися появились бабы, они тащили всяк своих в сторону, и скоро свалка перешла в запаленную ругань. У Ермохиной избы ползала Каторга. Ей досталось больше всех. Она широко раскрывала беззубый рот и изрыгала проклятья. Мак искал сорванную в драке медаль и грозил всем судом.

Петрушка тер ушибленный затылок. Чувствовалась еще боль в плече, ныло в правом боку, но победное сознание умаляло боль, к тому же рядом довольно покрякивал Птаха:

— Поработали на совесть. Сподобил бог поклевать злодеев. Жалко, скоро кончили.

Драка не помешала пиршеству у Борзых. Дорофей Васильев все подливал Уюю, тот покрылся красными пятнами, пьяно оглядывался и лопотал, обращаясь то к Доне, то к «самому»:

— Сто зе? Ай мы не знаем? Я сказу…

«Твоя врала, моя не разобрала», — хмыкал в бороду Дорофей Васильев и солидно ставил кулак на стол.

— Верно! Мы все прошибем!

Доня пила мелкими глотками, истекала смехом и все клонилась головой к Аринке, камнем сидевшей за столом и ни к чему не прикасавшейся.

Когда в окно донесся шум драки, Уюй забеспокоился.

— Сто там? А? Сказите, позалыста!

Дорофей Васильев его успокоил:

— Ребята забавляются. У нас глушь, в драке вся утеха. Поколупают морду друг другу и душу отведут.

Гости собрались уезжать в сумерках. От водки и обильной еды все размякли, сваха пошла было плясать, но не выдержали ноги, она села прямо на пол, игриво взвизгнув:

— И-их! Подтаяла!

А вотчим жениха давно обессилел и, уткнувшись головой в тарелку со студнем, сладко похрапывал.

Уюй лез к Доне целоваться. Та подсовывала ему Аринку. Разошедшийся баринок не замечал подмены, тыкался к Аринке, обнимая ее за шею. Аринка хмыкала и отталкивала его локтем.

И когда тележка, нагруженная гостями, продребезжала по выгону, Дорофей Васильев расстегнул ворот рубахи и сел на лавку.

— Ну, полдела сделано. Быть Аринке дворянкой, а мне помещиком. — Он дотянулся до Дони и ткнул ее пальцем в горячий бок: — Хороша штучка-то?

26

Туманы чередовались с заморозками. И когда степь куталась в молочно-серое покрывало, в Двориках, и без того унылых, нечем становилось дышать. В туманы плакала бисерной слезой земля, обтрепанные ветром травы, и окна натопленных изб истекали крупными каплями пота. В заморозки прочищались дали, по небу недобро тащились с севера белесые облака, тогда бил под пелены колкий ветер, выгонял из глаз слезу, пронизывал насквозь. Ясные дали не облегчали тяготы: