Фантом Я - Ольга Устинова

по нему и одиночеством. Страх не справиться с ответственностью в зависимом от родительской поддержки и помощи положении матери-одиночки приводило Марью Павловну в холоднопотный ужас. Решение практически зависело не от одной Марьи Павловны. Теперь она жила на двухкомнатной территории матери, и законы там издавала мать. Марья Павловна работала в две смены в школе за городом и одна ребенка не подняла бы. Голос матери был также не последним в кухонном хоре голосов перенаселенной квартиры — Марью Павловну могли казнить, осудив всем коммунальным обществом в безморальности, а могли и помиловать как мизерную неудачницу.

Марья Павловна, с того времени как обрела возрастную возможность бродить одной по городу, бродила по садовому кольцу. От Михайловского сада, через Марсово поле, по Летнему саду и обратно в Михайловский. Огромные эти парки были еще одним приютом Марьи Павловны. Зимой и летом в Петербурге, а особенно осенью, когда парки одевали себя в желтое с темно-красным, и выстилали ей эти цветные полотна под ноги, Марья Павловна бродила, переживая жизнь в голове, другую, не ту, которая была на самом деле. Марья Павловна за долгие годы своего бродяжничества вполне адаптировалась жить жизнью в парках, на берегах каналов, рек, канальчиков и большой главной реки.

Но что-то неожиданное случилось с Марьей Павловной в тот день. Внезапно дошло до Марьи Павловны, что все это время ей хотелось бродить с кем-то за руку. Марья Павловна представила и ощутила (в своей руке маленькая теплая ладошка) что может бродить за ручку с существом родным, и притом единственно родным, ибо Марья Павловна никого из своих настоящих родных так и не узнала. Это была совсем особая новая жизнь.

* * *

Чтобы сохранить ребенка, Марье Павловне, не обладавшей сильным здоровьем, пришлось лечь в больницу. Эта больница стала для издерганной Марьи Павловны кошмаром наяву. Та ее природная чувствительность, которая и так создавала из жизни Марьи Павловны хождение по горящим угольям, обострилась во время беременности, и каждое слово, и каждая мимика чужих вокруг стрелами огненными вонзались в Марью Павловну и долго потом сводили с ума болью ран от невытолкнутых ею из себя наконечников с отравой недоброжелательства. Раны эти гнили и ныли по ночам, убивая всякую возможность сна. Шумело в ушах от ненависти к боли и ее создателям. Зарождался в горле звук «а-а-а», того отчаяния, для выражения которого хватаются руками за голову и орут, как придется, и которому нельзя дать выход ночью в многоместной душной зимней палате с беременными женщинами.

Марья Павловна совсем не могла больше спать, но выписываться домой казалось еще страшнее. Атмосфера родной ехидно настроенной коммуналки и обиженные на неудавшуюся дочь родители — это было больше, чем сейчас можно было выдержать. К тому же Марья Павловна боялась потерять сознание где-нибудь на улице или в транспорте и загубить ребенка.

Роды были тяжелые, но Марье Павловне повезло попасть в родилку, когда дежурила лучшая группа врачей, и ребенок остался жив.

* * *

Марья Павловна влюбилась в своего ребенка раз и навсегда и без оглядки. И первое время была совершенно счастлива. Но ребенок отгородил ее от мира за стенами комнаты окончательно. Марья Павловна испытывала энергетический голод и не знала где и как зарядить свои аккумуляторы. После родов Марья Павловна была на пределе физического и психического истощения.

Бродяжничество по паркам, любимое занятие Марьи Павловны, стало невозможным. Коляску трясло, и Марья Павловна сочла это ненужным для Катюши. С коляской вообще было много сложностей. Коляску эту — подарок свекрови, приходилось разбирать и таскать на руках на пятый этаж, ибо она не влезала в лифт. Сначала Марья Павловна отвозила на пятый этаж Катюшу — в лифте, если он работал. Потом подымала на руках первую половину коляски, потом вторую.

Первые два года Марья Павловна спала мало и пунктирно. Катюша перепутала день с ночью, Марью Павловну изматывала кормежка и бессонница.

В первый раз Катюша заболела пневмонией в два с половиной года и продолжала болеть ею с перерывами в шесть месяцев. Марья Павловна добиралась до поликлиники регулярно, с тяжелой Катюшей на руках, не влезая в автобус с коляской.

Мать Марьи Павловны дала согласие на появление Катюши и даже осаживала отца и соседей, неожиданно проявив сочувствие, но была уже стара. Чтобы иметь возможность вернуться на работу, Марье Павловне пришлось отдавать Катюшу в ясли, что учащало приступы пневмонии. Марью Павловну стремились уволить из-за частого отсутствия на работе.

В Марье Павловне развился хронический страх не вырастить Катюшу, который преследовал ее всегда и везде, пока Катюша не стала взрослой.

* * *

В эмиграцию Марья Павловна пустилась как в последний побег в своей жизни, когда Катюше исполнилось четыре года. К этому времени Марья Павловна вынесла из проживания своего в коммунальной квартире тяжелую болезнь обсессии.

Начиная с того момента, как Марья Павловна повесила толстый ковер на дверном проеме, спасаясь от звуков в коридоре, на нее стали находить моменты ненависти и ярости к звукам, издаваемым недружелюбным человечеством, будь то кашель за стеной, шаркающие шаги в коридоре, сказанное ей, Марье Павловне, слово, показавшееся ей, Марье Павловне, угрозой ее существованию.

Тонкая перегородка между общественной кухней и дядькиной комнатой, бывшей когда-то частью кухни, не спасала Марью Павловну от грохота кастрюль и чугунных утюгов, бросаемых на конфорку плит, дружно примыкавших к этой тонкой перегородке со стороны кухни.

Марья Павловна не могла понять, как это другие не так чувствительны и не видят, и не слышат, и, казалось бы, не замечают того, что ясно видно ей и явно слышно ей, скрываемое за словами и поступками. Марья Павловна обвинила человечество в толстокожести, не подозревая, что приобрела подозрительность и слуховые галлюцинации.

Уезжали из страны редкие знакомые, и Марья Павловна созрела для решения.

Старики, уставшие от жизни и от мучений Марьи Павловны, не возражали против отъезда ее и Катюши. Добрая к маленькой Катюше мать Марьи Павловны согласилась финансировать их побег.

Марья Павловна забрала Катюшу из легочного санатория, посадила в самолет и оказалась в самом дальнем из своих путешествий — на пути в страну Америку.

II

Американская миссия евангелистов приехала в Италию для Марьи Павловны. В этом Марья Павловна убедилась, когда услышала на службе в церкви слова пастора: «Мы здесь для вас. Потому что мы вас любим». Слова повисли в полупустом зале со скептическими эмигрантами из безбожной страны.

Марья Павловна приняла сторону зала и отнеслась к любви пастора без эмоций. Однако в местную церковь