Фантом Я - Ольга Устинова

— Я схожу с ума, Мэт. Я вся — страх. Каждая клеточка меня — это страх. Я вся из страха. Я всегда боялась. Это понятие «завтра» нагоняло на меня тоску и желание плакать. Но я ждала этого завтра, потому что другой, следующий день — это перемена, а перемена несет надежду. Какую? На что? Я этого никогда не знала. Я хотела завтра и боялась его. Я ненавидела и спроваживала поскорей сегодня, как врага, как что-то недоброе и надоевшее, что, по очевидному для меня закону времени, должно исчезнуть и не вернуться. Мэт, что такое реальность?

Мэт сказал:

— Реальность — это вера.

Марья Павловна ответила:

— Реальность — это монстр. Не могу я подарить монстру святой веры, которую ты от меня требуешь. Я верю в надежду. Надежда всегда завтра.

Мэт сказал:

— Единственная надежда, которую я знаю, это Бог. Бог сегодня, Марья. Бог каждую минуту. Завтра принадлежит ему. Оставь ему то, что ему принадлежит. Живи сегодня с Богом и молитвой о знании его для тебя воли.

Марья Павловна пожала плечами.

Вообще, Марье Павловне очень хотелось поцеловать пастора, и пусть себе говорит свои непонятные речи. Сила притяжения от пастора на Марью Павловну исходила головокружительная. Манера придвигать близко к ее лицу, говоря, свои магические линзы, перевоплощавшие его глаза в отдельно живущие на лице два неправдоподобной величины и силы синих излучателя, заставляла Марью Павловну отступать на малый шаг назад в качестве бегства от такого странного соблазна. Протест против пастора вызывал у нее желание похулиганить, побыть «плохой девочкой».

Пастор чувствовал каверзы Марьи Павловны и тоже протестовал. Его прежнее смущение постепенно, по мере их встреч раз в неделю в церкви, исчезало. И чем больше оно исчезало, тем больше не оставляло Марью Павловну ощущение, что он дразнит ее, что она разговаривает с обыкновенным, знающим о своем мужском магнетизме, свободным от условностей сана человеком.

И казалось Марье Павловне, что за плотным и пышным занавесом его любви к Богу и людям проглядывает насмешливое, задорное лицо красивого юнца-мужчины, улыбающееся над многочисленными поклонницами его выхоленных душистых усов.

Какое из лиц пастора было реальным, а какое ей только мерещилось, Марья Павловна гадала.

Марья Павловна уважала то, что казалось ей личностью в другом и, по привычке и по забитости своей, заранее готова была подчинить сильному и целому свои, вокруг самой себя разбросанные, вопиющие о помощи, живые фрагменты человеческие.

Марья Павловна, в ответ на изменение к ней пастора, решила не любить пастора Мэта.

Марья Павловна была готова просто не дыша слушать из темного угла церкви проповеди пастора, чтобы потом тихо и незаметно уйти, чтобы наедине с собой и дочерью благодарно переживать сказанное, не обеспокоив пастора неуклюжим выражением благодарности и своего интереса к сказанному, и своими потаенными желаниями.

Но одно было для Марьи Павловны несомненно и обидно до унижения. Ее собственное лицо и интонации были явны для пастора лишь как интерес влюбленной женщины — так робела и смущалась Марья Павловна, так нервно подрагивали ее руки и веки, когда, разговаривая с ней, он по близорукости слишком близко наклонял к ней лицо и, через его сильные очки, она видела неестественно большие глаза и ресницы. И тогда шальная мысль сердила Марью Павловну: здесь до поцелуя десять сантиметров.

И он, с его чувствительностью экстрасенса (это Марья Павловна поняла, когда получила через него тот невероятный сон о Боге), улавливал ее нежные вибрации, и насмешка над ней, такой земной, кажущаяся Марье Павловне превосходством, ощущалась также Марьей Павловной и обижала ее. Ибо были в Марье Павловне, помимо робкой любви, и преклонение, и благодарность пастору, насмешки, по ее мнению, не заслуживающие.

Марья Павловна решила не любить пастора.

Прошло две недели, и Марья Павловна не ходила больше в церковь.

Марья Павловна шла в Риме по Луннатевере, ласкаясь к длинным красным лучам светила, опускающегося на ночь где-то на том берегу Тибра, за Трастевере. Вода еще слепила глаза алмазными играми, и Марья Павловна, подняв от нее взгляд на возглас знакомого голоса — хелло, хау а ю? Сит даун виз ми. Куда же вы исчезли? — не сразу различила пастора за прыгающими перед ослепленнымии глазами черными пятнами.

Пастор вышел из машины, из кабинки водителя, и перешел на ту половину, где сидела, нахохлившись, Марья Павловна. Чтобы сесть рядом с ней, пастор потеснил Марью Павловну, нимало не стесняясь к ней прикоснуться, улыбаясь и делая из этого юмор. Они оказались прижатыми друг к другу теснотой кабины. Марья Павловна возмутилась его непониманием того, что он делает.

По своему близорукому обыкновению, пастор смотрел на Марью Павловну, слишком близко приблизив лицо. И Марья Павловна сказала предупреждающе:

— Мэт, ты заставляешь меня нервничать.

И, осмелившись встретить его сострадательный взгляд в упор так близко над собой, сказала:

— Поцелуйте меня, пастор, — совсем приблизившись к его губам, и шепнув это в его губы.

Он сказал:

— Если это сделает тебя счастливой. — И продолжал смотреть на нее своим сострадательным взглядом, каким смотрел на всех, кто приходил к нему в церковь. Еще более рассердило и сделало ее одновременно совершенно счастливой в данный момент, было то, что губы пастора встречно целовали и отвечали губам Марьи Павловны.

Оторвавшись от нее, он сказал:

— Тебе стало лучше? — и погладил ее руку, и сколько мог отодвинулся. — Мы не должны…

И Марья Павловна опять рассердилась на кажущуюся запоздалость этого сожаления и очень тихо прошептала:

— Раньше, раньше надо было.

Неожиданно Марья Павловна занервничала:

— Катюша у соседей. Мне пора возвращаться.

— Хорошо, — сказал он. — Едем.

Всю дорогу домой им было неловко. Пастор молчал. Марья Павловна молчала и, в сумбуре мыслей, решила, что если уж и сейчас ему нечего ей сказать, то это — конец.

* * *

Переживая свой неудачный опыт с любившими пообщаться с эмигрантами Гансом и Лилианой, Марья Павловна поняла, что изолированность ее в мире заключается не в необщительности, а в том, что и к дружбе она относилась как к любви. И как в любви ее захватывала стихия преданности чувства с безумием ревности, с требованием единоличного обладания. Ганс и Лилиана с удовольствием общались с другими эмигрантами и кажется уже пригласили кого-то пожить с ними, когда Марья Павловна переедет.

* * *

Марья Павловна оставила квартиру Ганса и Лилианы и перебралась на новую, отдельную. И опять, к восторгу своему, стала обладателем собственной квартиры. Сны и видения посещали Марью Павловну в благословенные утра ее отдельной жизни. К ней приходило все