Записки Терезы Нумы - Дача Мараини

Сестре я ничего не сказала, чтобы не повредить ей. Дело в том, что сестра моя еще сущий ребенок, и со своим малышом она играет, как с куколкой, а в жизни и в своем муже не разбирается вовсе. Самая большая для нее радость — это ходить в УПИМ, так называемый Народный универсальный магазин. В УПИМ она все разглядывает, трогает, перебирает: игрушечные автомобильчики, ружья, медвежат, куколок, фальшивые кольца, фальшивые ожерелья, фальшивые браслеты. В конце концов покупает плиточку шоколада и возвращается домой. Однажды, чтобы пойти в УПИМ, она привязала сына к кроватке, и тот чуть было не задохся. Итак, я убедилась, что мой зятек обманывает сестру, и вот тогда-то одним прекрасным утром, когда он пошел к колодцу за водой, я и стукнула его этим малепеджо по башке. Я раскроила ему череп, да так, что мозги выскочили наружу. Затем я заперла дом, чтобы сестра, вернувшись с покупками, его не увидела. Я все прибрала и добровольно заявилась в полицию.

— А теперь как поживает твоя сестра? — спрашиваю я.

— На мои деньги, тут я ведь тоже работаю и все деньги отсылаю ей.

— А разве твоя сестра сама не может работать?

— Нет, — говорит Венерина, — разумом она пятилетний ребенок. А как может работать пятилетний ребенок?

И вот оказалось, что, пока она мне все это поверяла, Мария подглядывала из окна. Про это мне потом рассказали, а тогда я ничего не заметила. Ни с того ни с сего Мария сбегает вниз и ударяет меня в спину ножом.

Венерина видела ее, но меня не предупредила. Мало того, она нарочно подстроила всю эту сценку, чтобы раздразнить в ней ревность, и теперь спокойно ожидала поножовщины как доказательства любви со стороны Марии. А я-то дура развесила уши и слушала всю эту болтовню про зятя.

По счастью, там присутствовали две мои товарки, две опытные уголовницы, которые видели всю эту драматичную сцену. Когда Мария налетела на меня с ножом, они схватили ее за руки.

Завязалась ужасная драка. Мария, словцо одержимая, жаждала крови. Венерина лупила тех, кто бил Марию.

Ссора превратилась во всеобщую свару. Я тоже полезла в драку, потому как, почуяв опасность, я разъярилась и хотела избить Венерину. Меня держали целых трое.

Прибежала охрана, прибежали монахини. Всех хватают и разводят по камерам. Двоих отправляют в карцер, и, понятно, как раз ни в чем неповинных. Марию и Венерину оставляют на свободе.

Но едва охрана и монахини разошлись, драка возобновилась с новой силой. И снова прибегает охрана. Наконец начальство уразумело, что зачинщицами являются эти тихони близнецы. Их разлучили. Венерину отправили в Перуджу, а Марию — в Поццуоли. Позднее я узнала, что Венерина покончила с собой, уж не знаю как, знаю только, что ее нет в живых.

* * *

По выходе из тюрьмы я оказалась еще более нищей, чем когда-либо. У меня не было даже башмаков. Иду к Дине, но мне говорят, что ее нет, что она уехала.

Тогда я направляюсь в бар Бенгази. Там встречаю кое-кого из своих друзей карманников. Мне кричат:

— Как поживаешь, Тереза?

— Скверно, — говорю, — только из тюрьмы и не знаю, где голову приклонить.

Меня утешают:

— Выпей кофе, Тереза, и не вешай носа! Главное — ты на свободе, а остальное приложится.

Захожу к Джакоме, с которой познакомилась в тюрьме и которую выпустили незадолго до меня. Она обнимает меня, целует, угощает сладкой булкой, коньяком, игристым вином. Пытаюсь выяснить, нельзя ли у нее переночевать. Мне показалось, что там была еще одна кровать, помимо ихнего семейного ложа. Но приходит ее мать, и я понимаю, что должна уходить. На прощание Джакома кричит:

— Непременно приходи завтра!

Такая славная, радушная эта Джакома!

Ночь я провела в подъезде. И еще три ночи я спала где придется: на вокзале, в брошенной машине.

Снова возвращаюсь к Джакоме. Она обнимает меня, целует и опять угощает сладкой булкой, ликером «Стрега». Рассказывает, что муж ее занят продажей угнанных машин. Я говорю:

— Спроси его, не могу ли я быть в чем-нибудь ему полезной?

Джакома говорит:

— Посмотрим.

По счастливой случайности в то самое утро арестовали за укрывательство мать Джакомы. И потому несколько ночей я смогла переспать на ее постели. Муж все не появлялся. Я даже начала подозревать, что его не существует вообще.

Однажды утром по дороге в бар Бенгази я почувствовала сильные боли. «Вот, — думаю, — что значит не уметь пить. Всегда-то Джакома угощает меня коньяком, „Стрегой“, мальвазией, а я к таким крепким напиткам не привыкла». Болела нижняя часть живота, да так сильно, что я, не выдержав, рухнула на землю.

Кто-то меня подобрал и отвез в больницу. Там сказали, что у меня перитонит. Словом, меня отвезли в Сан-Джованни и там уложили.

Моей соседкой случайно оказалась Испанка. Она ужасно обрадовалась:

— Тереза! А ты что тут делаешь?

— Сама не знаю, меня подобрали на улице и привезли сюда.

— А меня оперировали по женской части.

Мне повезло, что я встретила там Испанку. Несколько дней мы весело провели, наперебой рассказывая друг другу свои похождения. Я слегка очухалась, мне стало лучше.

Раз, проснувшись, Испанка говорит мне:

— А что, если мы дадим расписку и уйдем отсюда?

— Куда же мы пойдем? — спрашиваю я.

— У меня есть муж, американец, за которого я вышла, пока ты сидела в тюрьме.

Она мне врала, что американец ее муж. На самом деле никаким мужем он не был, а был просто дружком, которого она подцепила на улице. Я допытываюсь:

— Это правда, что ты вышла замуж? Давно ли?

— Месяц тому назад я вышла за одного очень славного американца.

— Ну, коли так, давай уйдем из больницы! — соглашаюсь я.

Мы дали расписку, и нас выписали. Оказалось, что никакого мужа у Испанки нет, и дома тоже. Тогда я разозлилась:

— Какого черта ты уговорила меня уйти из больницы! Что же мы теперь будем делать? Там по крайней мере у нас была крыша над головой, а теперь куда податься?

Испанка говорит:

— Пойдем к моей сестре.

И мы пошли к ее сестре, Нерине.

Жила она на Баттериа-Номентана. Ростом была со свою сестру Испанку, такая же смуглая, но только уродливая: нос похож на собачий и зубы торчком.

Нерина разрешила нам провести у нее