Аромат изгнания - Ондин Хайят

постели, одетая в девственно-белую ночную рубашку, в настоящем доме, но разрушительный ужас притаился в глубине моего существа. Стоило мне закрыть глаза, как сонм страшных картин окружал меня, и приходилось поскорее открывать их, чтобы не закричать. Я снова чувствовала запах двух турок и их руки на мне. Наконец я все же уснула, но услышала хлопок выстрела в ночи и снова увидела лицо человека, которого я убила. Я закричала, и мой вопль разбудил Марию. В комнату вбежала служанка. Она нашла нас в страхе прижавшимися друг к другу, и ей пришлось битый час говорить с нами, пока мы не согласились снова лечь. Я уснула только на рассвете, когда в спальню уже пробивался дневной свет.

Утром я проснулась оттого, что Мария позвала меня по имени. Несколько часов передышки, дарованные сном, улетучились, и на меня снова навалились воспоминания.

– Луиза, мы останемся здесь насовсем? – спросила Мария.

– Не знаю. Но где бы мы ни были, мы всегда будем вместе, обещаю тебе.

Ее личико просияло, она прижалась ко мне. Надо было встать, одеться, поесть. В это утро я поняла, что на протяжении всего пути боролась, чтобы держаться на ногах, и черпала в борьбе энергию, необходимую, чтобы выжить, а теперь мне придется жить. Снова жить нормальной жизнью, куда бы меня ни занесло, и совершать повседневные действия. Мне было всего четырнадцать лет, жизнь только начиналась, но я уже знала, что мне предстоят дни, покрытые пеплом. Моя жизнь вдруг показалась мне невыносимой, а силы иссякли.

Я не смогу, дедушка, у меня не хватит сил пройти через ледяные анфилады моих воспоминаний…

Я увидела себя в коридоре дома Батанянов и почувствовала, как далека я от собственного тела, – мне даже показалось, что я сейчас умру. Я слышала где-то вдали голос Марии, но все закружилось вокруг меня, и я рухнула на пол.

Я открыла глаза много позже. Я лежала на маленькой кровати в комнате, где мы с Марией спали. Она плакала. Я хотела ей что-нибудь сказать, но не смогла произнести ни звука. Создатель окончательно забыл свое создание. Надо мной склонился мужчина. Мой вопль разорвал тишину дома.

Не трогайте меня, прошу вас! Я не смогу второй раз пережить вашу грязь.

Я услышала, как Инес позвала меня по имени, и немного успокоилась. Она взяла мою руку в свою и сжала так ласково, что я как будто вернулась в Мараш.

– Мама, ты здесь?

Врач смог осмотреть меня только в присутствии Инес. Она все время оставалась рядом, разговаривала со мной, целовала, клала свою прохладную ладонь на мой пылающий лоб. Я почувствовала, что мне раздвигают ноги. Попыталась вырваться, но у меня было слишком мало сил. Потом мне дали выпить какую-то жидкость, и я снова провалилась в тяжелый сон. Я бредила в жару несколько дней, инфекция сжигала все мое тело. Присутствие Марии очень помогло мне. Она не хотела покидать меня ни на минуту и стала моим якорем спасения. Вскоре у нее тоже начался жар. Нас уложили в одну кровать, и мы проводили целые дни, прижавшись друг к другу. Наверно, это время было необходимо, чтобы вернуться к берегам нашей жизни. Лихорадка оградила нас от безумия, в которое мы погрузились безвозвратно, и наши больные тела позволили душам мало-мальски сжиться с ужасом всех этих месяцев. Мы походили на двух утопленниц в яростных волнах. Жар наконец спал, и смертельная опасность для меня миновала.

Батаняны жили в Алеппо больше десяти лет и таким образом избежали депортации. Они помогали выжившим армянам из колонн смерти раствориться в Алеппо, чтобы их не схватила полиция. Изначально не было предусмотрено, что мы пробудем у них дольше нескольких дней, но в виду нашего состояния, которое врач счел критическим, им пришлось оставить нас у себя на более долгий срок. Мария выздоровела раньше меня и во многом помогла мне. Я спасла ей жизнь, теперь была ее очередь позаботиться обо мне. В это время нам пришлось всему учиться заново, потому что мы забыли то, что знали всегда. Если я по оплошности засыпала, то просыпалась с криком, со взмокшим от испарины лбом.

17

Спустя месяц Батаняны позвали нас в гостиную. Я уже понимала, что сейчас они произнесут слова, которых мы ни за что не хотели слышать. Все время разговора я сидела, уставившись в ковер, потому что не смогла бы посмотреть на них, не расплакавшись.

– Мы нашли для вас место в пансионе. Вам там будет очень хорошо, – сказал нам Акоп.

Мария крепче вцепилась в мою руку, пошатнувшись под тяжестью этих слов.

Почему вы не оставите нас у себя? Что мы сделали плохого?

Я подумала, что это, может быть, из-за моих кошмаров, которые мешают им спать, и страшно разозлилась на себя. Наш сиротский удел вдруг предстал передо мной во всей своей обнаженности, ведь у нас не осталось никакой родни – ни в Алеппо, ни где бы то ни было. Мамины родители, которых мы никогда не знали, умерли несколько лет назад, а часть папиной семьи, жившая в Ване, наверняка тоже ушла по дороге в ад. Мы были одни на свете. Мне, которую всегда любили и баловали, трудно было смириться. Мне захотелось закричать, что мы вернемся домой, в Мараш, где нас ждут дедушка, папа, мама, Пьер, Алия и все наши слуги. Я готова была сказать им всем, что у меня есть большая комната, фотография кедра, музыкальная шкатулка, ночник в виде луны, тайник под столиком. Что Пия дарит мне чарующие звуки по утрам, что Прескотт окружает нас всех любовью, что у меня есть водопад у моря и огромный цветущий сад. Я открыла рот, чтобы сказать им, что у меня есть Жиль, поцелуи под плакучей ивой, бег наперегонки и наши мечты. Но я не смогла найти слов, потому что от всего этого остались лишь две маленькие девочки на руинах.

Мы пробыли у Батанянов еще несколько дней, пока они устраивали наш отъезд. Перспектива оказаться в пансионе для молодых девиц повергала меня в ужас. Раньше в моей жизни был дедушка, который мог утешить меня в любом горе. Какие твердыни были у нас теперь, чтобы остановить ледяной ветер? Вечерами, в большом доме Батанянов, когда маленькое тельце Марии прижималось ко мне, я строила всевозможные планы, чтобы избежать пансиона, но мы были совсем одни в Алеппо, без друзей, без родни, без денег, и главное – не было никого, кто любил