Элли и арфист - Хейзел Прайор

– Это не то, что ты думаешь, – захныкала я.

– А что же тогда?! – процедил он сквозь зубы.

– Это все из-за арфы! – произнесла я и громко сглотнула. – Ты же помнишь. Той, что он мне подарил… пытался подарить. Та арфа мне так понравилась, и у него были такие добрые намерения, а… а я оказалась в безвыходной ситуации. Он заставил меня на ней поиграть. И звук получился такой… Я так хотела… Я не сказала тебе лишь потому, что знала, что ты не одобришь. Но, Клайв, ты должен мне верить! Он прекрасный человек, и все. У нас все абсолютно невинно, клянусь. Дело не в нем, а в арфе.

Кровь еще сильнее прилила к моим щекам, потому что я знала, что говорю не всю правду. Правда превратилась в сложный, спутанный комок чувств, который нелегко выразить словами.

– Что происходит, черт побери?

– Ничего. Ничего. Просто я учусь играть на арфе, – объяснила я и натянуто рассмеялась.

– Если ты просто учишься играть на арфе, то какого лешего ты мне об этом не сказала?

– Потому что ты бы меня отговорил, а мне… так сильно хотелось… эту арфу.

– Тебе так сильно хотелось эту арфу! – передразнил меня он.

– Извини, – прошептала я.

Повисла тяжелая тишина. Я слышала, как колотится мое сердце.

Клайв взял кочергу и поправил головешки в камине.

– У меня такое ощущение, будто я тебя совсем не знаю, – проговорил он.

Я никогда не слышала в его голосе столько яда.

31

Дэн

Он ниже ростом, чем я ожидал. У него волосы цвета угля и глаза цвета полуночного неба, со звездами. На нем синие брючки, зеленые носки и плотный зеленый свитер с синими полосками. Мать Косули ведет меня в гостиную, где он сидит на диване, сжимая в руках деревянный грузовик.

– Эдвард, этот добрый мужчина пришел тебя повидать. Его зовут Дэн Холлис, и он мастер по изготовлению арф. – У матери Косули жесткий и сдержанный голос. У нее искусственные волны в волосах, такие же жесткие и сдержанные. Она слишком худая. Она ходит очень прямо, как будто кто-то воткнул ей в спину железный прут.

Мальчик встает и подходит ко мне. Он перекладывает грузовичок в левую руку, а правую протягивает мне. Я пожимаю ее. Рука у него маленькая, но теплая.

Косуля и ее родители предупредили меня, что я не должен говорить ему, что я его отец. Но иногда я делаю то, что не должен.

– Здравствуй, я твой отец, – говорю я.

Его губы складываются в форму буквы «О». Я чувствую, как что-то снова дергается в моем сердце, очень сильно.

– Правда? – Он с удивлением смотрит на меня.

– Да. Да, это так. А это значит, что ты мой сын.

Какое-то время мы созерцаем друг друга. Мать Косули громко ахнула, когда я произнес слово «отец». Мы с сыном замечаем, как она корчится на заднем плане, заламывая руки, но никто из нас не обращает на нее внимания.

– Это мой грузовик, – он протягивает мне игрушку. – Тебе нравится?

Я осматриваю его, немного провожу по ковру, чтобы опробовать колеса, и объявляю, что грузовик хороший.

– У меня и поезд есть, – сообщает он. Я изображаю изумление и восторг. – Он ходит по полу в моей спальне.

– Неужели?

– Да! – и он добавляет: – Хочешь пойти и посмотреть?

Я отвечаю, что хочу.

Он берет меня за руку и ведет наверх мимо своей бабушки, раскрывшей от ужаса рот.

Возможно, мне следует отметить, что Косуля не обрадовалась тому, что я решил нанести визит Эду. По телефону она сказала, что я ни в коем случае не должен к нему приезжать. Я ответил – что бы она ни говорила, визит к Эду – это именно то, что я собираюсь сделать. Я не навещал его пять лет, и сейчас самое время мне его повидать. Более того, я знал, что он живет с ее родителями, и знал, где они живут, поэтому, даже если она попробует мне помешать, у нее ничего не получится.

– О, ладно, делай что хочешь! – вздохнула она. – Но не вини меня, если все закончится слезами!

Я пообещал ее не винить. Я мог бы обвинить ее в других вещах, но винить ее в этом я бы не стал.

– Я предупрежу маму, что ты приедешь. Завтра после школы будет удобно.

Я ответил, что меня это устраивает.

– Меня там не будет, – кислым тоном произнесла она.

Я сказал, что это, вероятно, и к лучшему, поскольку внутри меня сейчас сражаются самые разные эмоции, и если я увижу ее прямо сейчас, эти эмоции могут взять надо мной верх, и я перестану отвечать за свои действия. А мне не хочется, чтобы в первый раз, когда я увижу своего сына, перед ним разыгралась сцена физического насилия.

– Физическое насилие! – рассмеялась она. – Дэн, да ты и мухи не обидишь!

Я ответил, что это правда, мухи я не обижу, но мне все больше и больше хочется наброситься с кулаками на нее, что, как я подозревал, могло причинить ей недюжинную боль.

Она замолчала. Я собирался положить трубку, но она произнесла:

– Послушай, Дэн. Я не могу помешать тебе встретиться с ним, но помни, что он и мой ребенок тоже. У меня есть право голоса. И я не хочу, чтобы он уже сейчас узнал, что ты его отец. Возможно, когда он подрастет, но не сейчас. Согласен?

Я не был с этим согласен, поэтому положил трубку.

* * *

Наверху в доме родителей Косули в Тонтоне в комнате, в которой спит мой сын Эдвард и которую он называет своей спальней, я делаю несколько важных открытий. Я узнал, что Эдвард, мой сын, любит камешки, деревянные грузовики, поезда, самолеты, деревья, музыку, футбол, перья, грязь, бутерброды, животных, снег и лужи. Десять из этих вещей нравятся и мне. Десять из тринадцати – это более семидесяти шести целых девяти десятых процентов. Неплохая пропорция. Мы договорились быть друзьями.

Поезд у Эдварда хороший, как и положено быть поездам. У него зеленые, красные и синие вагоны, и, проезжая по рельсам, он издает приятный щелкающий звук. Он не шумит, и он не переполнен пассажирами, как настоящие поезда. Откровенно говоря, складывается впечатление, что в нем вообще никого нет.

Я говорю об этом своему сыну Эду.

– Иногда я сажаю на его крышу своего кролика, – делится он со мной.

Я