Дикие сыщики - Роберто Боланьо

он делает. Как-то он упомянул, что поссорился с режиссёром. Я спросила почему, и он не хотел рассказывать. То есть сказал только «не сошлись во мнении по ряду литературных вопросов», и всё. Потом я всё-таки кое-что выпытала. Режиссёр сказал, что Неруда — дерьмо, а Никанор Парра — великий испаноязычный поэт. Как-то так. Разумеется, я не поверила, что два человека могут поссориться из-за таких пустяков. У меня на родине, заявил он, из-за таких вещей люди могут разойтись на всю жизнь. Что я могу тебе на это сказать, ответила я, в Мексике, бывает, посреди бела дня убьют ни за что, но мы-то с тобой рассуждаем о культурных людях. Как же я в те времена верила в эту «культурность». После этого, с книжечкой Эмпедокла в руках, я сама побывала в гостях у режиссёра. Впустила жена, провела в комнату, потом вышел и сам режиссёр. Первое, что он спросил, это где я взяла его адрес. Я объяснила. А, от него, сказал режиссёр и стал расспрашивать, как он, что с ним, почему он перестал приходить. Я пробормотала первое, что пришло на ум, и мы сменили тему. Теперь у меня появилось два места, куда можно пойти, два человека — он и режиссёр, и от этого я почувствовала, что мои жизненные горизонты, пусть незаметно, но потихонечку расширяются. Это было счастливое время. Однажды, ещё раз спросив, как поживает мой друг, режиссёр рассказал мне, о чём они тогда повздорили. Не то чтоб рассказ режиссёра сильно отличался от рассказа моего друга, ссора действительно произошла из-за Неруды и Парры, и кто занимает какое место в поэзии, но в том, что рассказал режиссёр (и я видела, что это правда), была одна дополнительная деталь: когда они спорили, то мой друг, исчерпав аргументы в пользу Неруды, в отчаянии заплакал. Вот прямо здесь, в режиссёрской гостиной, у своего соотечественника, взял и заплакал, ничуть не скрывая, как десятилетний мальчишка, хотя ему было семнадцать, почти восемнадцать. Если верить режиссёру, то именно слёзы их развели, из-за этого он перестал приходить, ему стыдно (если верить режиссёру), что он выдаёт такую реакцию в самом ничтожном разговоре на банальные темы. В тот день, когда я уходила, режиссёр сказал, попроси его, чтоб он пришёл. Потом я два дня обдумывала то, что открылось у режиссёра, — характер моего друга, и почему он не рассказал во всей полноте, что случилось. Придя, я застала его в постели. У него была температура, и он читал книжку про тамплиеров и тайны готических соборов, всё такое. Понятия не имею, как кто-то может читать эту чушь, хотя, если по правде, не первый раз в жизни застала его за чтением макулатуры — детективов, научной фантастики. Хорошо хоть он не призывал меня тоже всё это читать, в отличие от меня — я, как прочитывала хорошую книжку, сразу неслась к нему и требовала, чтобы он тоже её прочитал, и неделями потом ждала, когда он закончит, чтоб обсудить. Так вот, он был в постели с этой своей книжкой о тамплиерах, я как только вошла, меня начала прямо бить дрожь. Говорили о чём-то, я уже забыла. А может быть, мы и молчали, я сидела в ногах кровати, он лежал с книжкой, мы переглядывались иногда, слыша, как ходит лифт, как будто сидим в темноте или вообще где-нибудь на природе, прислушиваясь к лошадям.

Я готова была так сидеть хоть весь день, хоть всю жизнь. Но я нарушила молчание. Я рассказала о своём последнем посещении режиссёра, передала приглашение заходить, что он его ждёт, он сказал, пусть ждёт сидя, я больше туда не пойду. Потом он сделал вид, что снова принялся за тамплиеров. Я заметила, что все достоинства Неруды как поэта не означают, что их нет у Парры. Ответ меня поразил. Да плевать мне и на Неруду, и на Парру, сказал он. Тогда я спросила, из-за чего весь сыр-бор, зачем было сссориться. Он не ответил. Тут я совершила ошибку: подвинулась ближе, совсем рядом с ним на постели, вынула книжку (конечно, стихи) и зачитала кусочек. Он слушал в молчании. В этом кусочке речь шла о Нарциссе, который живёт в бесконечных лесах, населённых гермафродитами. Когда я закончила, он не издал ни звука. Нравится? — спросила я. Не знаю, сказал он, а тебе? Тогда я сказала, поэты суть гермафродиты, и только между собой они по-настоящему понимают друг друга. Я сказала «они понимают», но на самом деле хотелось сказать «мы понимаем». Но он взглянул так, будто я — голый череп, взглянул, улыбнулся и только сказал: «Какая пошлятина, Перла». Только это. Я побледнела, чуть-чуть отодвинулась, хотела встать, не смогла, а он так и лежал, улыбался, смотрел, будто видел перед собой только мёртвую кость, белую, жёлтую, не облечённую плотью, без мяса, без крови, без кожи, без жира. Сначала я не могла выдавить ни слова. Потом произнесла, а точнее пробормотала, мне надо идти, уже поздно. Поднялась, на прощание кивнула и вышла. Он даже не оторвался от книжки. Пока я проходила пустую гостиную и коридор, я всё думала, что эта встреча останется нашей последней. Вскоре я поступила в университет, и моя жизнь развернулась на сто восемьдесят градусов. Прошли годы, и я совершенно случайно столкнулась с его сестрой, которая раздавала троцкистские листовки на факультете философии и литературы. Я купила у неё брошюрку, и мы пошли пить кофе. Я давно уже не встречалась с режиссёром, заканчивала университет и писала стихи, которые мало кто читал. Разумеется, я спросила, как он. Сестра дала краткую сводку его похождений. Он объездил всю Латинскую Америку, вернулся на родину, пересидел там государственный переворот. Я выдавила из себя лишь одно: как ему не повезло. Да, представляешь, сказала сестра, вот так приехать в надежде остаться уже навсегда, и буквально через пару недель происходит военный переворот, везение то ещё. О чём ещё говорить, мы не знали. Я воображала себе его совершенно затерянным в белом пространстве, девственном, но постепенно пачкающимся и пятнающимся против воли, даже лицо его стало в памяти распадаться, как будто по мере того, что говорила сестра, черты сливались с рассказом, включая нелепые испытания на прочность, чудовищные и бессмысленные ритуалы посвящения во взрослую жизнь, столь далёкую от того, как я себе это всё представляла — что будет с ним, какой он будет, — снаружи звучал голос сестры, про революцию во всей Латинской Америке, её поражения, победы, гибель людей, этот голос тоже