Плод пьяного дерева - Ингрид Рохас Контрерас

Однажды я напрямую ее спросила, повлияла ли на нее конфирмация.

– Да! – воскликнула она. – А что, заметно?

Она так разволновалась, что я покивала, мол, да, заметно.

– Я чувствую… – Она запнулась. – Я словно состою из света.

Я склонила набок голову. Может, она была права. Иногда мне казалось, что Петрона повзрослела. Или же все дело было в платье. Когда Петрона надела его и задышала, я заметила, что у нее выросла грудь. Это было впечатляюще. Белое кружево начиналось от шеи, но атласный корсаж был вырезан в форме сердечка. Петрона казалась необычайно спокойной и безмятежной. Но потом я случайно врезалась в нее в коридоре и увидела на ее руке отметины зубов. Очевидно, она укусила себя сама, и, взглянув на нее, я поняла, что не дух Мудрости овладел ею, а дух Священного Страха.

Мне начал повсюду чудиться дух Священного Страха. Он являлся во снах и гудел в трубах, по которым в дом не текла вода. Он вселился в экран телевизора, где показывали Пабло Эскобара. Я слышала его в глухом потрескивании неработающего электричества, в тихом пшшш внезапно погасшего телевизора, в гуле проводов, спрятанных в стенах, полах и потолках, – по ним бежал ток, закручивался в хитросплетении кабелей и, описав немыслимый пируэт, затихал. Когда отключали электричество, пугавший меня дух оживал в собачьем лае, песне кузнечика и вое ветра, шуршащего листьями Пьяного дерева. От него исходило ощущение неизбежности; как громадная птица с темными крыльями, дух Священного Страха навис над нашим домом и медленно поглощал его.

Через несколько дней после конфирмации Петроны, пока мы ждали дня причастия, все в доме разладилось, наше общение вдруг обросло зазубринами и непониманием, точно страшный дух пронесся по дому и посеял хаос. Мама совсем потеряла голову, она не знала, за что ухватиться. Например, несмотря на темноту, она вдруг заметила, что у Петроны сухая кожа на локтях.

– Иди ко мне, Петрона, я помажу тебе локти кремом.

Папа, напротив, стал к нам как никогда ласков, он прислушивался к каждому нашему слову, как слушают гул приближающегося поезда, прижав ухо к земле: мы еще не сказали ничего, а он уже готов был откликнуться. И он стал беспечным: превышал скорость, перестал бояться всего, что раньше его пугало. Например, мы узнали, что у входа на нефтяное месторождение в Сан-Хуан-де-Риосеко, где наш папа теперь работал, кто-то написал на стене краской из баллончика: «Вы на территории ФАРК». Папа отмахивался и говорил, что это шутка.

Он смеялся, глядя на нас с Кассандрой:

– Вы такие же трусишки, как мои рабочие.

Есть бандиты, не связанные ни с партизанами, ни с силами самообороны, объяснил нам папа, но они притворяются членами этих группировок, организовывают похищения, требуют выкуп и тем самым зарабатывают на жизнь. В Сан-Хуан-де-Риосеко рабочих пытаются запугать именно они, потому что там нет обычных признаков присутствия вооруженных группировок: людей не убивают и не насилуют, крестьян не принуждают работать на плантациях коки и не прогоняют с их земель.

Все это папа пытался объяснить и своим рабочим, но те были легко внушаемы и утверждали, что видели патруль фарковцев на границе месторождения.

– Они слышали, что партизаны сделали то, партизаны сделали это, потом что-то увидели и сделали вывод. Сила внушения, вот как это называется. Понимаю, на что только не способен мозг в таких обстоятельствах. Я тоже был там, когда они видели якобы партизан. Мы все были у буровой установки. На границе участка стелился туман, и мимо прошли какие-то люди. Мои рабочие увидели то, чего увидеть никак не могли, – для этого надо обладать сверхчеловеческим зрением. Якобы эти люди несли автоматы, а рты у них были закрыты темными банданами и так далее. Сила внушения, вот что это было. А я, человек с незамутненным разумом, не поддавшийся самообману, могу сказать, что никакие это не партизаны. – Он выдержал драматичную паузу и добавил: – Думаю, это были призраки.

Папа рассказал, что жители Сан-Хуан-де-Риосеко давно заметили, что у них там бродит компания призраков, и те люди, которых рабочие видели на месторождении, соответствовали описанию. Но призраков видели еще в начале девятнадцатого века, когда группа монахов-францисканцев отправилась в горы искать какую-то целебную траву. То есть эти монахи и стали призраками. Иногда они появляются в полном монашеском облачении и просят стакан воды, а если воды им не дать, францисканцы превращаются в скелеты и скалятся в улыбке. Кто-то видел, как монах стоял, наклонившись, и разговаривал с ребенком. Но поскольку призраки были монахами, никто их особо не боялся, кроме «ночных бабочек» – так папа называл порочных женщин. Францисканцы заходили в дома к «ночным бабочкам» и прятали их туфли и сумки перед самым выходом из дома на работу.

Я сказала, что, по-моему, призраки монахов – это очень мило; они могли бы и за папой присмотреть. А Кассандра велела ему быть осторожнее.

Папа уезжал в субботу. На причастие Петроны он не попал. Мама сказала, что нам нужна машина, и папа вызвал Эмилио. Тот приехал поздно вечером. Сел за стол на кухне и помешал молоко в чашке дымящегося кофе – пять раз по часовой стрелке и два раза против часовой. Увидев, что он занят, мы с Кассандрой выбежали на улицу осмотреть его такси. Виниловые сиденья впитали миллион разных запахов: сигарет, одеколона и чего-то едкого, наподобие медицинского спирта. Между передним и задним сиденьем была перегородка с маленьким окошком и раздвижной дверцей. Мы лазали по сиденьям, крутили радио, пересчитывали мелочь. Такси было удивительным местом; второго такого во всем мире нет. Даже багажник казался удивительным новым миром. Мы забирались туда и по очереди захлопывали крышку. Я лежала в темноте, и в бок мне впивалась запаска, а потом стало трудно дышать. Я постучала в крышку ногой и услышала глухой певучий голос Кассандры:

– Не слышу тебя, Чула. Что ты сказала?

Я застучала сильнее и заорала, потому что начала задыхаться, потом попыталась успокоиться, но успокоиться не получалось: мне казалось, что воздуха не хватит. Наконец крышка багажника медленно поднялась с каким-то хлюпающим звуком, и я увидела сумрачную синеву неба и силуэт Кассандры.

Когда папа уехал, мама повела нас наверх,