Современная румынская повесть - Захария Станку

— Ты о чем-нибудь думаешь? Ты способен сообразить, что тебя могут призвать?

— Да.

— Нет! — крикнула мама, задохнувшись. — Нечего тебе искать на их войне! — И слова ее прозвучали как решение. — Ни твой отец, ни дядя Богдан не пошли бы на войну, подобную этой!

Так сказала мне мама. И не потому, что боялась за жизнь своего птенчика. Совсем другие мысли мучили ее. Мы сели за стол и долго молчали. И с нами были те двое, из прошлого. И лампа еще долго горела…»

9

Это была обычная коптилка военного времени. Ее сделали из пустой гильзы, выложили изнутри ватой и закрыли обыкновенной крышкой. Вату пропитали бензином и солью, а через отверстие в крышке просунули широкий фитиль. Пламя фитиля то усиливалось, то уменьшалось, и в зависимости от этого увеличивались или уменьшались тени на стене. Командный пункт словно парил в воздухе, тусклое освещение размывало фигуры людей, делало их плоскими.

Командир полка спустился по земляным ступеням, внеся с собой струю свежего воздуха, ворвавшегося, когда он входил в блиндаж. Остановившись на нижней ступеньке, он огляделся. Ничего не произошло, а он ждал, что его встретят радостными возгласами. И все же он обратился к дежурному солдату, который неподвижно застыл у аппарата:

— Есть что-нибудь от него?

— Ничего.

— Да… — Полковник встревожился, хотя другого ответа и не ждал. — Может быть, ближе к рассвету? Тебя когда сменяют?

— Я сменяться не буду. Все время буду здесь.

— Ты же заснешь.

— Не засну.

«И этот тоже очень похож на разведчика, ушедшего на другую сторону. Такой же скупой на слова и непреклонный в поступках. Если бы дано было слышать чужие мысли, то у этих двоих они звучали бы одинаково».

Допустим, этот солдат общался с тем, кто ушел, подпал под его непосредственное влияние. А остальные, те, на передовой?

Докатилась ли до них из страны эта неведомая сила, проникла ли в траншеи, разбередила души людей, заставила забродить их мысли, как тесто на дрожжах, сделала ли для них понятным смысл этой войны? Когда-то он считал, что стоит человеку надеть военную форму, и он сразу теряет свою индивидуальность, становится автоматом, выполняющим безличные приказы. Так что же случилось на этой земле, если автоматы начали думать?

Вот что предстояло ему срочно обдумать, понять и принять во внимание. Начальник штаба протянул полковнику лист бумаги. Тот прочитал:

— Убитых семь, раненых — двадцать один. — Это были сведения о потерях во время последнего артобстрела.

— Многовато! — заметил командир. — Кто-нибудь из раненых сможет поправиться к завтрашнему дню?

— Думаю, никто.

— Плохо, очень плохо! — заключил он, ударяя бумагой по ладони, как обвинительным актом. — И все потому, — продолжал он, — что мы не потрудились выкопать траншеи как следует. Глупцы, мы пожалели уставших людей и решили, будто переправимся через Тису как туристы. И вот результат. Вместо пота — кровь! — Голос его вдруг стал резким, злым. — Вызови командиров батальонов на связь. И всех командиров рот, всех до единого.

Он взволнованно мерил шагами блиндаж из конца в конец, продолжая рассекать воздух бумагой, которую держал в руке. Он чувствовал, как ему сдавило виски металлическим обручем и какая-то злобная сила продолжает сжимать этот обруч так, что голова вот-вот лопнет.

Люди, которые два часа назад были живы, превратились в некую абстрактную, жестокую и мертвую цифру. В их число входил и командовавший вторым батальоном, который так и остался для полковника неразгаданным. Впрочем, как и все остальные. О чем мечтали эти люди, чего добивались, какую память хотели о себе оставить, в чем находили опору?

Начальник штаба протянул ему трубку. «Нет! — подумал командир с горечью. — Я не могу опрокинуть законы природы, даже если предположить, что у меня хватит сил это сделать. Моя задача — спасти то, что еще можно спасти…»

— Первый! — сказал он в телефонную трубку и горько усмехнулся: война его самого превратила в простую цифру. — Как там у вас ситуация? — спросил он сурово. — По очереди, пожалуйста. Карайман?

— Спокойно.

— Дунай?

— Спокойно.

— Банат?

— Спокойно.

— Кто сейчас на Дунае?

— Матееску, — ответили ему.

— Меня все слышат, и на передовой тоже?

— Слышно! — сменяясь один другим, долетали до него голоса. — Слышно!

— Хорошо, — подвел он итоги первого контакта. — А теперь слушайте меня внимательно. Впереди у нас трудный день. И еще более тяжелая ночь. Задуманная операция должна состояться во что бы то ни стало. Но я хочу сейчас поговорить с вами о другом. То, что я скажу, запомните как самый беспощадный из всех приказов, отданных мною когда-либо в жизни. Командир, который придет к наступательному рубежу с наибольшими людскими потерями, будет снят с должности, понижен в звании! Вы должны оберегать своих людей, как бережете самих себя. За каждого погибшего вы отвечаете и перед своей совестью, и перед моим судом… Я кончил!

И он опустился на ящик с амуницией, закрыв руками лицо. Он ждал, что скажет начальник штаба, занятый своими делами. Но, подняв голову, увидел, что тот растерянно стоит перед ним и хмуро, словно осуждающе глядит на него.

— Ты что на меня так смотришь!

— Вы устали, — заботливо произнес начальник штаба.

— Нет! — рассердился полковник, которому не понравились ни взгляд, ни тон собеседника. — Я не устал. — Он говорил спокойно, почти кротко и безразлично. Но жесткие ноты прозвучали в его голосе как предупреждение. — И учти, этот приказ тебя тоже касается. Прежде чем нанести на карту обозначение роты и батальона, стоящих в обороне, прежде чем указать стрелкой направление атаки и отдать боевой приказ — подумай о людях, чья жизнь находится в твоих руках. Если не существует такого закона, согласно которому ты должен нести ответственность за каждого посланного на смерть человека, я его издам. И применю прежде всего к самому себе! Разработай, пожалуйста, все варианты завтрашней атаки! Решительной атаки, всеми силами!

Он поднялся и направился к своему столу.

«Это какой-то дьявол, а не человек!» — подумал начальник штаба.

«Я бы выпил горячего кофе», — подумал командир полка.

Он уже хотел приказать ординарцу сварить для всех кофе, как взгляд его упал на стол с картами, и он спросил удивленно:

— А что это здесь за газеты?

Это были отдельные страницы и вырезки из газет, свернутые вдвое, вчетверо, измятые от долгого ношения в мешках с провизией или в полевых сумках. Буквы местами стерлись от того, что газеты переходили