Крепость на Пристанской - Василий Иванович Еловских

грузовичок, тайно ловили рыбу сетями, даже надумали аквариумных рыб разводить и продавать окрестным мальчишкам. Да что от этих рыб и даже «левых» заездов? И в последние два года дружки занимались больше одним — скупали и продавали фрукты. Тут, правда, возни многовато, но зато и барыш не мал. На базаре с фруктами стояла мать Леонида и Алефтины, выехавшая третьего дня к своей сестре и потому не присутствовавшая на попойке.

Яшка заманивал к себе Семена не ради того, чтобы предложить ему съездить с Алефтиной на Украину. Нет, об этом он и не думал прежде. Надо понять Яшку. Был он парнем «своим в доску», везде дружки-приятели. И, кажется, разные они, дружки: кто рабочий, кто служащий, молодые и старые, бойкие и скромные — всякие вроде бы. Ан, нет. Есть у них общее, то, что мило сердцу Яшкиному. Он не полезет к какому-нибудь активисту, шибко идейному и правильному. У Яшки чертовский нюх на «верных» людей, и уж кто-кто, а он не пребывает в диком одиночестве.

Когда Леонид, не знавший толком Семена, заговорил о поездке на Украину, Яшка усмехнулся: «Нашел кого!» Но тут же возразил сам себе: «А почему бы и нет? У тихоней-то еще лучше получается. И этот не будет байды бить».

— Уж так любят мужчины поговорить, когда подвыпьют, — умиротворяюще заговорила Алефтина и налила водки. Все выпили, кроме Семена.

— Неужели вы такой слабый? — спросила она.

Нет, Семен не хотел быть слабым и одним махом опорожнил толстопузую рюмку водки. Голова стала вовсе тяжелая, как чугун с картошкой, ноги будто ходули, а руки неловки и длинные. Семен нес какую-то несуразицу, путая слова, недоговаривая фразы.

— Сеня, друг! — крикнул Яшка, обнимая Семена. — Пей! Все одно подохнем к чертовой матери! И отпеть будет некому. Да и теперь никого не отпевают, кажись. Что жизнь человеческая? А? Не успел родиться, как подыхать надо. И как бы я ни жил — хорошо ли, плохо ли, сам копейку свою отдавал иль у других из карманов тянул, все одно мне одна цена.

В будущем! В будущем!! Уложат меня о гроб, поедят меня черви к… матери. А потом на месте кладбища дома иль чего другое построют, сейчас строют, и — амба. Был я иль не был я?

— Вы не хотите ехать со мной? — спросила Алефтина, и чувственные губы ее недовольно поджались.

«Все одно подохнем». Зря Семен ишачит с утра до ночи, мозолит руки. Будто бы нельзя по-другому добывать деньги. Он съездит с Алей. Эх, если бы вместо нее была врачиха Елена Мироновна!

Все последние вечера, работая у дома на Луговой, он видел эту строгую, милую женщину, и она очень нравилась ему. Семен фыркнул: чтобы Елена была здесь — это невозможно. Елена — и перепродажа фруктов! Мысли эти появились и тотчас исчезли, и захотелось Семену быть таким же лихим, как Яшка и Ленька. Потом он и сам себе стал казаться необычайно ловким, таким удачливым, таким предприимчивым.

— Я согл… согласен.

— Вот молодчина, — похвалил Леонид, а Аля обняла его и притянула к себе.

— Во… так… эт… сам, — пробормотал Семен. Язык у него уже совсем не двигался.

— Эх, ты!.. — улыбнулась девушка.

— Эт… самое…

— Пусть полежит, — сказал Леонид, — а мы с Яшкой сходим. Ты погляди за ним.

— Уж погляжу.

Когда парни ушли, Алефтина сказала:

— К девчатам поперлись.

— Ты тут? — спросил Семен, глядя осоловелыми глазами на девушку.

— Тут, — усмехнулась она. — До чего же ты слабый.

— Я сла… слабый? Как… как ты сказала? Я слабый? А я вот могу еще все делать, даж тебя обнимать.

Семен обнял ее и поцеловал в волосы, так по-дружески.

Алефтина прижалась своей жаркой щекой к щеке Семена и не то бормотнула что-то, не то простонала и стала целовать его грубо и жадно.

5

Первое, что ощутил он, проснувшись в воскресенье, это страшную стыдобу. Слабость будто при тяжелой болезни, разбитость и какая-то странная режущая боль в голове, заставляющая его вздрагивать и кривиться, — все было ничто в сравнении с этой страшной неотвязной стыдобой.

Мать куда-то ушла, и Семену пришлось встать, когда в окно постучали. Он распахнул створки и увидел Алефтину, она улыбалась ему нахально и многозначительно.

— Гостей не ждешь?

— Заходи, — уныло пригласил он и подумал: «Боже ж ты мой!»

Она вошла легко, пританцовывая.

— Приветик!

— Здравствуйте!

— Ой, какой ты сегодня ста-рый.

— Что ж делать…

— Не брит. Фи! Не интересный.

Она ждала, когда он обнимет ее.

— И глядит как медведь, вылезший из берлоги. Разве так встречают?

— Аля, я хотел, знаете ли, сказать… Я вчера, знаете ли…

Он конфузился чуть не до слез.

— Что? — она помрачнела.

— Мм…

— Ну, говори.

— Я виноват, — бормотал он, понимая, что виноват ни чуть не больше ее.

— Получилось как-то не ладно.

— Так. Наконец, кое-что прояснилось. Вы со мной не поедете?

— Нет. Не по мне это дело.

— Это окончательно? Или после первой рюмки передумаешь?

— Окончательно, Аля.

— Ну что ж… — она прошлась по избе и остановилась у комода, на котором лежали дамские золотые часы, купленные Семеном в комиссионном по сходной цене.

— У такого жадины, как ты, и такие симпатичные часики.

— Нравятся?

— Говорю — симпатичные. — Она стала примеривать часы.

— Возьмите, если нравятся.

— А что? И возьму.

— Возьмите.

— А я и в самом деле возьму.

— Берите, берите.

«Будто плата за вчерашнюю любовь». Он поморщился, она заметила это и спросила:

— Жалко?

— Вовсе нет.

— Нет, так нет. А, знаешь, ты глуп как сто баранов.

Вечером пришел Яшка. Собака была отвязана и бросилась на него. Семен не успел крикнуть, собака не успела укусить — полетела, отброшенная Яшкиным сапогом, и забилась в конуру, повизгивая.

Яшка подошел к окну, поманил Семена пальцем, как манят маленьких.

— Выдь на минутку.

Семен вышел.

— Как делишки?

— Ничего.

— Слыхал я, что отшвартовываешься от нас.

— Не пойму, о чем речь.

— Память тебе отбило, видно. Забыл, о чем договаривались.

— А это о фруктах. Пустой разговор, слушай. И напрасно ты пришел меня уговаривать.

— Хм!

— А чужих собак, между прочим, бить запрещается по закону.

— Так! Вот что, много с тобой, с сукой, говорить не буду. Попомни: если будешь трепаться насчет меня… — Он погрозил кулаком.

* * *

Больше Семен ни к кому не ходил и все копошился по хозяйству. Еще много чего надо было сделать в доме на Пристанской, но Семена тянуло как магнитом к дому на Луговой. Он начал там строить веранду, большую — на пятнадцать квадратных метров, всю в стекле. Она была как раз напротив окна комнаты, где проживала Елена: