Парижанки - Мариус Габриэль

Мадам де ла Фей сложила на груди мощные руки.

— Больше никаких отсрочек.

Ее муж в это время внимательно рассматривал красными глазками содержимое сумки Оливии.

— Ага, сегодня у вас был один заказчик, — объявил он, указывая на картину обвинительным перстом.

— Да, но…

— Она получила заказ, — прошипел де ла Фей жене. — Значит, у нее есть деньги!

— Итак, я жду. — Женщина протянула руку, не давая девушке пройти. — Платите или съезжайте. — На лице у нее застыло неумолимое выражение.

У Оливии сжалось сердце. Она сунула руку в карман, где лежали деньги, полученные от Фабриса Дарнелла.

— Здесь всего сто пятьдесят франков… Домовладелица взвесила на ладони пригоршню мелочи вперемешку со скомканными банкнотами.

— За одну неделю хватит. Остальные деньги внесете к пятнице, или освобождайте помещение.

Просить об отсрочке было бессмысленно. Двери захлопнулись, и Оливия осталась в темном коридоре. Лишившись всех денег до последней монетки, она мрачно поплелась на лестницу. Мечты о хорошем ужине и бокале вина испарились.

Можно было не сомневаться, что в среду де ла Феи с той же легкостью вытрясут из нее и вторую часть денег Фабриса. Едва ли его появление останется незамеченным: у Оливии не так уж много посетителей. Если в самое ближайшее время картины не начнут продаваться, ее парижскому приключению придет конец. И все-таки, несмотря на неудачи последних месяцев, мысль об отъезде разбивала Оливии сердце. Она полюбила этот чудесный город, в котором так трудно выжить.

Оливия открыла дверь и вошла в комнату с высоким потолком, где три стены были увешаны ее работами. В четвертой стене находилась дверь на узкий балкон, чуть шире ступни, откуда открывался роскошный вид на виноградник и бесчисленные закопченные трубы над крышами Монмартра. Как раз в это время далекие купола базилики Сакре-Кёр вырисовывались четким силуэтом на фоне золотого заката.

Этот вид служил главным достоинством ее жилища. В целом же оно оставляло желать лучшего: голый дощатый пол щетинился занозами, а мансардные окна, дающие драгоценный свет, столь необходимый для работы, пропускали воду. К тому же скрипучая железная кровать, поставленная здесь мадам де ла Фей, вполне могла побывать на революционных баррикадах, если судить по возрасту и состоянию. Меблировку дополняли стол, пара стульев и маленькая раковина в углу, где из крана текла только холодная вода. Неопрятная ванная комната с огромной ванной на гнутых лапах размещалась этажом ниже.

Погода стояла теплая, и топить старую железную печь пока не было необходимости, поэтому Оливия ограничилась тем, что разогрела на ужин банку консервированной фасоли на той же маленькой спиртовке, где растапливала даммару[3], которой покрывала готовые картины.

Оливия ела прямо из банки, выйдя на балкон, что позволило не только насладиться замечательным видом, но и отгородиться от ароматов льняного масла, дегтя, воска, холста и даммары, пропитавших комнату; Де ла Феи не были идеальными домовладельцами, но обладали редким достоинством: безразличием к запахам, сопровождающим ремесло художника. Самой Оливии они даже нравились, но мало кто из ее знакомых разделял это чувство.

Быстро работая ложкой, Оливия вернулась к утренним размышлениям о том, насколько далеко она забралась от родного Линдстрема. Да, в родительском доме она ела гораздо чаще и разнообразнее, но сейчас, глядя на раскинувшийся у ног Париж, просто не могла предаваться унынию.

Париж! Этот город имел над Оливией магическую власть с самого ее детства. Виной всему была мать, которая, по мнению остального семейства, забивала дочери голову романтическими глупостями.

Семейство — или большая его часть — перебралось в Америку в 1860-х годах, когда в Швеции выдалось несколько неурожайных лет подряд. Олсены быстро влились в местные дружные сообщества, считая себя истинными американцами, однако не забывая о своем наследии. Больше всего они ценили трудолюбие, упорство, благочестие и полное отсутствие воображения. Но Оливии этого было мало, чтобы ощутить себя по-настоящему живой, и мать оставалась единственным человеком, который ее понимал.

Правда, Гитте единственная из семейства Олсен побывала во Франции и своими глазами видела знаменитый сад Клода Моне с его полными кувшинок прудами и мостиком в японском стиле. Эта поездка, хоть и произошла до рождения дочери, нашла отражение в имени, которое позже получила девочка: Оливия Живерни[4].

Оливия честно старалась придерживаться правил семьи Олсен, сочетая американское жизнелюбие с крепкими шведскими корнями, но ей хотелось большего, и она скопила денег на переезд во Францию.

Закат залил Париж морем багряно-малинового, смывшего всю грязь с улиц города и наделившего его блеском и таинственностью. Она просидела на балконе до позднего вечера, любуясь роскошью цвета и теней, пока багрянец не растворился в ночной тьме.

* * *

В среду утром Оливию разбудил стук в дверь. Как бы она ни ждала прибытия ста пятидесяти франков, столь ранний визит Фабриса Дарнелла ее не обрадовал.

— Еще даже нет девяти! — возмутилась она, запахивая на себе халатик и выглядывая за дверь. — Уходи и возвращайся через час. — От раздражения она даже перешла на «ты».

— Внизу ждет твоя домовладелица, — возразил Фабрис. — Она уже попыталась стрясти с меня твои деньги.

— Давай их сюда.

— Я еще не видел картину.

— Ты что, мне не доверяешь? — Она протянула ему руку ладонью вверх, и он нехотя отсчитал необходимую сумму.

Оливия вернула ему десять франков.

— Сходи в магазин на углу, купи маленький пакет кофе и возвращайся через час. — С этими словами она захлопнула дверь прямо у него перед носом.

К возвращению гостя она привела себя в порядок и распахнула окна навстречу яркому солнечному утру. Вместе с кофе Фабрис принес еще коробку с маленькими бриошами, что помогло ей примириться с таким ранним и бесцеремонным вторжением.

Оливия поставила портрет на мольберт в хорошо освещенной части комнаты, и пока она готовила кофе на спиртовке, Фабрис внимательно его разглядывал.

— Ты хорошо над ним поработала, — сказал он.

— Тебе нравится?

— Очень.

Она заканчивала портрет по памяти, постаравшись передать, как тень от шляпы придает загадочность лицу юноши.

— Я же говорила, что ты можешь положиться на мое мастерство.

Он принял у нее чашку крепкого кофе и стал ходить по комнате-студии, рассматривая картины, составленные у стен по две-три штуки. Не спросив разрешения, он разворачивал те, что стояли лицом к стене. Оливия сомневалась, что у него найдутся деньги купить что-нибудь еще, кроме своего портрета, но не спешила расставаться с надеждами и пресекать вольность посетителя.

— Ты талантлива, — сказал он наконец. — Вот эти виды Монмартра очень оригинальны. А виноградник тут и вовсе волшебный. Контраст между листвой лозы и битым кирпичом передан почти гениально.

— Одна