Парижанки - Мариус Габриэль

— Заметно. У тебя каждая картина светится любовью к Парижу. Они не продаются только потому, что их мало кто видит.

— Я носила свои работы во все галереи, но на них не хотят даже взглянуть. В Париже полно студентов-живописцев, пытающихся продать свои картины.

— Но ты уже не студент.

— Я даже не студент, — с грустью поправила она. — Хотя с самого приезда сюда беру уроки у Ласло Вайса[5]. Это старый венгр, который живет в Париже с конца прошлого века. Он прекрасный учитель. Вот только я рассчитывала, что смогу заработать живописью себе на жизнь, а это у меня получается с переменным успехом. — Оливия вздохнула. — Придется отказаться от уроков Вайса, мне они больше не по карману.

Очень жаль это слышать.

Она с грустью пожала плечами:

— Избитый сюжет: молодой художник, преисполнившись надеждами и мечтами, приезжает в Париж, где начинает голодать, трезвеет рассудком и возвращается домой, в реальную жизнь.

— Ты же не собираешься совсем бросить рисование?

— Если я в ближайшее время не продам сразу несколько картин, у меня просто не останется выбора. Что-то ты не съел ни одной бриоши, — заметила она.

— Да ведь ты их все съела сама, — усмехнулся Фабрис.

Он был прав: Оливия как раз доедала последнюю булочку.

— Ой, прости, пожалуйста. Я ужасно проголодалась.

— Да, я заметил.

Оливия слизала сахарную пудру с пальцев.

— А у тебя, случайно, нет сигареты?

Фабрис достал серебряный портсигар.

— Судя по всему, ты не курила с воскресенья?

— На пути домой меня подстерегла домохозяйка и вытрясла все, что ты мне дал, до последней монеты. Я задолжала ей приличную сумму за комнату. Впрочем, пора бросать курить: эта роскошь мне тоже не по карману. — Оливия с удовольствием выдохнула дым. Рассматривая монограммы на портсигаре и зажигалке, она спросила: — Они достались тебе от отца?

— Да. Он умер, когда мне было семнадцать. — Фабрис отмахнулся от ее соболезнований. — Мне еще повезло, что он пробыл с нами так долго. А теперь признавайся: ты что-нибудь ела с воскресенья?

— Разумеется.

— И что же? — Молодой человек не спускал с нее взгляда теплых карих глаз.

— У меня на полке всегда есть запас консервированной фасоли, — ответила Оливия, кивая на кособокий шкаф.

Фабрис быстро проследил за ее взглядом и решительно объявил:

— Сегодня вечером ты придешь ко мне на домашний ужин.

— Очень мило с твоей стороны, но у меня нет привычки посещать дома незнакомых молодых людей, особенно по вечерам. Тем более, — она жестом пресекла его возражения, — обменивать свою благосклонность на миску супа.

— Твоему целомудрию ничего не угрожает. — В золотистой бороде снова мелькнула прежняя полуулыбка… — Я живу с матерью, и готовить ужин будет она. Мой вклад ограничится тем, что я откупорю бутылку вина и разолью его по бокалам.

Мысль о настоящем ужине в уютном семейном кругу казалась непреодолимо привлекательной. Оливия дрогнула.

— Ну…

— Когда я утром выходил из дома, мама уже ощипала. славную упитанную курицу, — вкрадчиво произнес Фабрис. — Может быть, она даже потушит птицу в вине.

Оливия чуть не захлебнулась слюной.

— О боже!

Мы живем недалеко отсюда. Я зайду за тобой сегодня в семь.

— Хорошо. Но без глупостей!

— Разве я похож на глупца? — Фабрис поднялся, собираясь уходить.

— Я не буду отвечать на этот вопрос. Не забудь свой портрет.

— Спасибо. Мама будет счастлива: это подарок для нее. Но ты его не подписала, — заметил он.

— Ох, совсем забыла! — Оливия взяла кисточку и поставила обычную подпись: «О. Ж. Олсен».

— А что обозначает буква «Ж»? — спросил Фабрис.

— Живерни.

— Как та деревенька, где…

— В молодости мама переписывалась с Моне, а незадолго до свадьбы ездила к нему с визитом. С тех пор она без конца говорила о его саде.

Фабрис с интересом посмотрел на нее.

— Мне нужны подробности.

— После ужина расскажу.

Оливия обернула картину коричневой бумагой, чтобы защитить от пыли, и проводила гостя до двери. Она прониклась к молодому человеку теплыми чувствами в благодарность за похвалу и почти с нежностью смотрела, как он спускается по лестнице. А выкуренная сигарета и перспектива поужинать курицей в вине и вовсе привели ее в приподнятое настроение.

* * *

Фабрис не обманул: дом Дарнеллов и вправду стоял в паре кварталов от ее дома. Узкое и длинное здание ютилось между более крупными постройками, но стоило Оливии войти внутрь, как ее окружили доброжелательность и уют. Обстановка не отличалась роскошью, но здесь было безукоризненно чисто и уютно, а волшебный аромат курицы, тушенной в красном вине, прямо-таки опьянял.

Мать Фабриса появилась со стороны кухни и, вытирая руки о фартук, подошла приветствовать гостью. Она оказалась энергичной женщиной чуть за пятьдесят с крепким рукопожатием. Судя по всему, именно она наградила Фабриса такой приятной внешностью: тонким носом и ослепительной улыбкой. В общении женщина была дружелюбна, но не навязчива, а в карих, как и у сына, глазах светился живой острый ум.

— Вы написали очаровательный портрет сына, — сказала она Оливии и указала на стену, куда с гордостью повесила картину. — Спасибо!

— Не благодарите, прошу вас, мадам. За работу мне хорошо заплатили. Да и модель попалась отличная, — с улыбкой ответила она.

— Зовите меня Мари-Франс, — объявила женщина с той же решительностью, что Оливия уже видела в ее сыне. — А я вас буду звать Оливией.

Ужин удался на славу, и не только благодаря кулинарному искусству Мари-Франс. С самого дня отъезда из Америки Оливия отчаянно скучала по теплу домашнего очага, и семейство Дарнеллов, хоть и было не велико, приняло ее в свой круг. Почивший глава семьи взирал на них с портрета над небольшим буфетом.

— Отец был великим человеком, — сказал ей Фабрис. — Выдающимся мыслителем и гуманистом. Это он написал вон те книги. — И молодой человек показал на полку под фотографией, где стояли пять или шесть томов. Во взгляде бородатого мужчины с портрета сквозила меланхолия, словно он сокрушался, что потратил жизнь на серьезные книги, вместо того чтобы насладиться радостями бытия.

— О чем он писал? — спросила Оливия.

— Отец был анархистом.

— Боюсь, мне это ни о чем не говорит, — произнесла она извиняющимся тоном.

— Основная его мысль — убежденность в том, что человек по сути своей добр. — Как и обещал Фабрис, его роль за ужином до сих пор ограничивалась обязанностями сомелье, которые он исполнял с мастерством и грацией, но теперь юноша по-настоящему оживился. — Анархисты считают, что для организации общества нет необходимости в насилии или принуждении. Никакие правительства или полиция