Мир глазами Тамы - Кэтрин Чиджи

Но все же.

Отец всегда держал меня в поле зрения, ожидая, не выдам ли я себя чем-то. Каждый день он рассказывал мне какую-нибудь новую страшилку о людях: они сворачивают нам шеи, сбивают нас наземь, стреляют в нас, травят нас ядами.

– Тебя это тревожит? – спросил он.

– Да, отец, – ответил я.

– Не думаю, что это правда. Похоже, ты мне не веришь.

– Я верю тебе, отец.

– От тебя все еще смердит ею.

И я не стал устраиваться вместе с остальными птицами высоко на сосне; я сел на нижней ветке, которая не была надежным убежищем. Но под деревьями, у подножия холма я видел ее яркий, как желток, дом и слышал ритмичное шшурр, шшур, шшур бельевой веревки, которую трепал ветер, а все платья и рубашки на ней словно оживали.

Глава третья

Два голоса. Два человечьих голоса, поют. Ноты песни возносятся над цвирканьем цикад, переплетаются, будто перья. «На бушель и на пек тебя я обожаю, за шею обнимаю, и даже когда сплю, то о любви своей во сне тебе шепчу». И вот – две Марни, черноволосые, с белыми шеями, идут среди сосен. «А-дулу-дулу-дулу-ду», – поют они, и в этом нет смысла. Одна из них греет у груди младенца, как будто это яйцо.

– Тебе надо подумать, как разнообразить хозяйство. Заняться ламами. Органическим медом. Оленями.

– В смысле, оленину продавать?

– И панты. Они залечивают раны, поднимают иммунитет. И в постели помогают. В Китае на них огромный спрос.

– Да, но у Роба хорошо получается с овцами. Он в них разбирается.

– Не особо-то вы на них разбогатели.

– Сейчас у нас просто спад. Но мы работаем на перспективу.

– Ник подумывает о персинах, это гибрид персика с нектарином. А еще есть же шафран, как тебе такая идея? Килограмм стоит около тридцати тысяч долларов.

– Думаю, Роб не захочет браться за что-то новое.

– А он… как он вообще?

– Хорошо. Счастлив, что победил в этом году на соревнованиях лесорубов. Готовится к чемпионату Южного острова.

– Только вид у него не очень-то счастливый каждый раз, когда я его вижу.

– Да это он просто насчет фермы переживает – ну, сама понимаешь. И спит до сих пор плохо.

– Но он больше этого не делал?

– Тогда просто произошел несчастный случай. Роб был пьян.

– Да, значит, потому что он так набрался…

– Это был несчастный случай. Он не понимает, насколько силен.

– Марни…

– Нет, Анжи. Больше он так не делал. Он не монстр.

– Если что, мы совсем рядом, по соседству.

– Я знаю. И это вышло нечаянно.

– Окей, ладно. Кстати, овец можно доить. Продавать молоко тем, кто не признает коровье. И делать эксклюзивные сыры.

– Ты серьезно можешь представить, что Роб станет доить овец?

– Для этого существуют доильные аппараты, так что сидеть с ведром во дворе на табуретке незачем. – Марни, которая звалась Анжи, та, которая грела младенца, как яйцо, пошарила в кармане. – Вишню будешь?

– У тебя вроде был отличный первый урожай.

– Да, только птицы много поклевали. Сетки нужны.

– Но это пока не катастрофа.

– Нужно молиться, чтобы еще неделю не было дождя.

– Ну-у…

– Извини. Я знаю, что вам-то как раз дождь не помешал бы.

– Роб им просто одержим. Каждое утро проверяет показания приборов, даже если на улице сушь. И прогноз погоды по всей стране мы должны слушать в полном молчании.

– Как-то это немного чересчур. – Тут она посмотрела вверх, и я увидел, что у нее другое лицо: глаза темнее, щеки более впалые. Сестра. – За нами кто-то наблюдает, – прошептала она.

– Что?

– Вон там, – она кивнула на меня.

Марни тоже подняла взгляд, и я подумал, что она улыбнется, узнает меня, протянет руку, чтобы я мог на ней примоститься, ту самую руку, которую я считал матерью, но она застыла. Как в землю вросла.

– Что с тобой, Мар?

– Кажется, это та сорока, которая на меня напала.

Холодно, холодно, хоть с неба и смотрит горячим глазом солнце.

– Они запоминают лица, я читала. Запоминают своих врагов.

– Я не враг.

– Ты забрала птенца.

– Я спасла птенца.

– Только не отводи взгляд. Они боятся зрительного контакта. И руками не размахивай. Видишь? Все нормально. С нами ничего не случилось.

– Пообещай ничего не говорить Робу, а то он сюда с ружьем примчится.

– Ты, наверное, шутишь.

Я не услышал ответа Марни – они были уже довольно далеко, и осталось неизвестным, шутит она или нет. Женщины уходили прочь, к дому, оставляя за собой дорожку из вишневых косточек.

– Я вернусь домой, – сказал я в тот вечер сестре. Это стало моей второй ошибкой.

– Ты и так дома, – ответила она.

– Я не буду больше жить в сосняке.

Она ухватила меня за крыло и пригвоздила коготками к земле.

– Ты одной с нами крови. Ты должен быть со своей кровной родней. Мы учим тебя всему. Всем птичьим премудростям, которые ты должен был узнать, если бы она не держала тебя в плену.

– Я скучаю по ней.

– Что? Что, что, что? Как умерла наша мать?

– Погибла. Смерть от машины.

– Кто убивает машинами?

– Люди.

– Кто эта женщина?

– Человек.

– Наш отец помрет от стыда и горя. Его последний оставшийся сын собрался жить в доме с человеком. Смерть от стыда и горя.

– Я тут чужой. Я скучаю по ней.

– Ты ведь знаешь, он станет винить меня. Он выдолбит мне глаза, выпьет кровь, расклюет кости от стыда и горя.

– Он любит тебя. Больше всех.

– Я могу прямо сейчас закричать и позвать его.

– А я могу заклевать тебя. Разодрать тебе клювом горло.

– Вот видишь, ты – птица.

– Я скучаю по ней. Она меня любит.

Хватка коготков сестры чуть ослабла.

– С кем я буду играть с листьями?

– Все листья твои.

– Они мне не нужны.

– Когда у меня открылись глаза, я подумал, что ее ладонь – это моя мать.

– У нас нет матери.

– Да, у нас нет матери.

– Смерть от машины.

– Смерть от машины.

– И братьев тоже больше нет. Братьев, которые говорили с нами изнутри скорлупок. Смерть от холода.

– Смерть от холода.

– А ты, последний сын, покидаешь сосняк, чтобы жить в доме с человеком.

Но она отпустила мое крыло.

В сумерках, когда дневные птицы перекликались и пели гимны, а ночные глухо ухали, овцы белели в лучах заходящего солнца, а черные вишни свешивались