Пороги - Александр Федорович Косенков

— У тебя водки не осталось? — отвернулась и подошла заглянуть в буфет Марья Федоровна.

— Это ещё зачем? — безмерно удивился Филимон и даже ружье опустил.

— Растирать его надо. Доктор велел…

— Марья! Не доводи! — закричал Филимон и, решившись, выстрелил в потолок.

Марья Федоровна спокойно посмотрела на испуганного Филимона, и почти сразу же приоткрылась дверь и в избу осторожно заглянул Лыткин.

— Не помешаю? — спросил он.

— Помешаешь! — взвизгнул Филимон, но сразу же спохватился: — Ты, Лыткин? Заходи…

— С ружьем-то осторожно надо, Филимон Иванович. Оно, говорят, само иногда стреляет. Глянь-ка, как потолок изукрасил.

— Свой, — храбрился Филимон. — Хочу — стреляю, хочу — сажей мажу, хочу — побелю, — и тут же торопливо зашептал: — Не дали вчера авансу. Завтра занесу…

— А я, Филимон Иванович, не к тебе, — громко и степенно заговорил Лыткин. — Я к хозяйке твоей.

Марья Федоровна, переливавшая в пузырек оставшуюся водку, вопросительно посмотрела на него.

— Интересуюсь, как Петр Емельянович? — объяснил Лыткин.

— Чего сам к нему не зайдешь?

— Дело хотя и давнее, но говорить он со мной по своей слабости не стал. Или не схотел.

— Есть знать, почему не схотел.

— Есть. Не говорю, что нету — есть. Говорят, доктор приезжал?

— Приезжал. Вовремя, говорит, прихватили. Теперь отлежаться надо.

— Я так понимаю — с того свету ты его вытащила, Мария Федоровна. Молиться он на тебя должен.

— Он помолится, он помолится, — засуетился Филимон. — Вот он ей спасибо скажет! — показал кукиш. — Он как появился, слова ей не сказал. А она туда, а она сюда…

— Замолчишь ты, горе луковое? — повысила голос Марья Федоровна, и Филимон тихо уселся на стул.

— Уезжать ему надо отсюда, — неожиданно сказала она.

— Это как же? — явно заинтересовался Лыткин.

Филимон, наклонившись вперед, замер.

— Грудь у него теперь слабая. На юг надо, отогреваться. Месяцев на шесть. Чтобы зиму здешнюю и в глаза не видал.

— Правильно, значит, бабы сказывали… — пробормотал самому себе Лыткин. И тут же заговорил в полный голос: — Я ведь что к тебе-то шел, Мария Федоровна? Давай, значит, обсудим. Достатку у нашего председателя бывшего, сама знаешь, никакого. А на юг денежки требуются. И немалые. Дорога, питание соответственное, то, другое. Так?

— Говоришь-то так. Гнешь куда?

— А вот и слушай. Поскольку Петр Емельянович за всех в свое время… пострадал, зря, как выяснилось, пострадал, то должно ему общество помочь, как ты рассуждаешь?

— А что? — встрепенулся Филимон. — Надо этот вопрос на собрание поставить.

— Почешется твое собрание. Его пока соберут, мы на том свете окажемся. Я вот, Мария Федоровна, из своих… что мог… — Он полез в карман и выложил на стол довольно увесистую пачку денег. — Пусть зла не помнит, возьмет. А то и не говори… от кого…

— Подлость свою замазать хочешь? — выдавила наконец из себя Марья Федоровна. — От тебя ничего не возьму! — И вышла, хлопнув дверью.

Некоторое время Филимон и Лыткин сидели молча. Потом Лыткин поднялся и сгреб деньги.

— Раз так — сам пойду, — решил он.

— Так давай я отнесу, раз тебе всё равно, — сунулся было Филимон.

— Нет. Нам с ним еще поговорить надо, — задумчиво сказал Лыткин. — У меня об этом деле своя задумка…

Анисимов, придерживаясь от слабости о подоконник, в накинутом на исподнюю рубаху полушубке стоял у окна. В окно было видно, как плотники разбирали соседнюю избу. Черные доски крыши были уже сброшены на землю, обнажив скелет пыльных стропил, среди которых, размечая их, осторожно ходили двое. Третий снимал ставни, и пустая насквозь бывшая изба послевоенного председателя Николая Перфильева отзывалась пронзительным скрипом проржавевших петель. Но вот Анисимов разглядел торопливо идущую по улице Марию Федоровну и, задыхаясь от каждого движения, лег в постель и закрыл глаза, будто спал. Он услышал, как скрипнула дверь, и снова стало тихо — ни шагов, ни голоса, ни движения. Не выдержал, открыл глаза и увидел залитое слезами лицо Марии Федоровны, которая стояла в дверях, смотрела на него и беззвучно плакала надо всем, что случилось в их жизни.

День рождения

Василий, временно квартирующий в просторном пустом доме Смолина, сидел за столом и чинил старые ходики, когда в сенях послышался смех, голоса и в комнату заглянул Виктор.

— Кропишь? — сказал он. — Они, по-моему, еще с войны стоят. Мухи засидели… Проходите, девушки, — распахнув дверь, пригласил он. — У нас здесь только одинокий квартирант Вася и полные тишина и запустение. Проявляйте нежное женское участие.

Две девушки, смущаясь, прошли в комнату и сели на большой диван. Виктор выставил на стол вино, вытащил из карманов конфеты.

— Убирай свою технику, — сказал он Васе, — и давай соображать что-нибудь пожевать. Будем праздновать мой день рождения.

— Серьезно, что ли? — тихо спросил Василий. — Предупредить надо было.

— Забыл. Забыл про свой день рождения, можешь себе представить. А тут зашел на почту, смотрю, скучают две симпатичных девушки, пришлось вспомнить. Все-таки повод для приятного вечера. Он у нас будет приятным, правда, девушки?

— Если бы вы придумали другой повод, он был бы еще приятнее, — сказала одна.

— Хорошо, еще подарок не пришлось покупать.

— Девушки, самый лучший подарок — ваше присутствие. Знакомься, Василий: это Галя, а это… Евгения.

— Наоборот, — засмеялись девушки.

— Понял, Вася, наоборот. Ты запоминай. Они мне в темноте представлялись… А это — Вася.

Вася ушел на кухню, а Виктор включил проигрыватель и стал рыться в пластинках.

— Сейчас я вам, Галя и Женя, музыку организую, а потом все остальное. Настоящие залежи… Детство… Ладно… поставим вот это…

Зазвучала мелодия старой песни, и Виктор