Мир всем - Ирина Анатольевна Богданова

реке Ижоре слепил глаза весёлыми зайчиками. Вдалеке к самому берегу подступали купы заснеженных деревьев. Их белизну подчёркивала ярко-синяя кромка неба, по которому неспешно плавали сливочно-розовые облака. Около здания заводоуправления стояла вереница полуторок с военными номерами. Мне навстречу девочка везла на санках двух малышей, закутанных в платки по самые брови. Похожие на бочонки малыши радостно попискивали:

— Шибче, шибче вези!

Райотдел НКВД располагался на улице Труда, неподалёку от разрушенного здания магазина номер двадцать шесть. Само собой, на фронте мне не раз приходилось общаться с особистами, но прежде я никогда не обращалась к ним сама, да ещё с доносами. Хотя почему с доносом? Надо выполнить гражданский долг. Это только кажется, что война заканчивается вместе с прекращением военных действий, она будет ещё долго будет выходить из нас болью застарелых ран и назойливой памятью.

Дежурный лейтенант за стойкой поднял на меня усталые глаза:

— Вы к кому, гражданочка? Вас вызывали?

— Нет, я сама пришла. Не знаю, к кому. У меня сигнал на соседку.

— Адрес?

Я быстро назвала адрес.

Дежурный глянул поверх моей головы на двух милиционеров, собирающихся к выходу:

— Красильников, иди сюда, прими гражданочку. — Он перевел взгляд на меня. — Повезло вам, что ваш участковый рядом оказался. С жалобами на соседей надо сразу к нему обращаться.

Старшине Красильникову на вид было лет сорок. Невысокий, сутулый, с глубокими морщинами вокруг рта, как у многих ленинградцев, переживших блокаду. Проверив мой паспорт, от провел меня по коридору и открыл дверь кабинета:

— Проходите. Вообще-то мой опорный пункт не здесь, поэтому в дальнейшем прошу туда. — Он указал мне на стул и сел рядом. — Слушаю вас внимательно.

Ещё ночью я чётко продумала предстоящий разговор в НКВД, но сейчас совершенно растерялась. Он выжидательно поднял брови. Собравшись с духом, я путано изложила суть дела. Красильников слушал внимательно, не перебивая, а когда я закончила улыбнулся краешком рта.

— Спасибо, Антонина Сергеевна, за бдительность. Вы не первая, кто доносит на вашу соседку.

От того, что он употребил слово «донос», меня кинуло в жар, и я горячо запротестовала:

— Я не доносчица, но согласитесь, если ваша соседка во сне разговаривает со штандартенфюрером, было бы глупо промолчать!

Он примирительно поднял руку:

— Согласен, исправляюсь. Скажем так: вы не первая, кто проявляет бдительность в отношении вашей соседки. Но здесь вы можете быть абсолютно спокойны. Мы хорошо знаем нашу отважную разведчицу, Героя Советского Союза Елену Владимировну Павлову.

Меня словно окатило ушатом воды. Я прижала руки к щекам:

— Герой Советского Союза? Разведчица? Но я же не знала!

— Ну вот теперь знаете. — Старшина встал, и я поднялась вместе с ним. — Так что идите домой и спите спокойно.

Старшина возвышался надо мной на целую голову, поэтому у меня легко получилось спрятать глаза от прямого взгляда. Я чувствовала стыд от того, что пришла с заявлением на честного человека, мало того, на героиню. Сделав пару шагов по направлению к двери, я остановилась:

— Товарищ Красильников, а вы случайно не знаете, за что моя соседка получила звание Героя?

Его голос прозвучал с лёгкой усмешкой:

— Случайно знаю. Елена Владимировна лично ликвидировала немецкого генерала.

1943 год

Лена

Эта тварь снилась ей почти каждую ночь. Лысая голова, узкий рот, словно прорезанная кинжалом щель, и водянисто-голубые глаза, в которых отражались страх и презрение к низшей расе. Генерала Нойманна всегда сопровождали несколько автоматчиков, и каждый раз, глядя, как он вылезает из своего «Опеля», у Лены напрягался указательный палец, словно бы готовился спустить курок. Но вместо пистолета она держала половую тряпку, а когда в помещение входил генерал, должна была немедленно повернуться лицом к стене и опустить руки по швам. Впрочем, русских уборщиц допускали в здание штаба в чрезвычайных случаях, когда требовалось быстро убрать грязь после больших заседаний или замыть кровь в комнате для допросов. Перед работой девушек обыскивали две немки с грубыми манерами тюремщиц и крикливой деревенской речью баварских фермеров. Одна из них, Эльза, постоянно жаловалась другой на радикулит и говорила, что, несмотря на наступление русских, всё ещё рассчитывает получить кусок земли на Украине и устроить небольшую свиноферму с колбасным цехом. Другая надзирательница по большей части отмалчивалась и при осмотре всегда норовила ткнуть кулаком в бок или больно ущипнуть. Уборку приходилось делать под бдительным оком охранников, которым ради развлечения ничего не стоило ударить сапогом в спину или выволочь на улицу и расстрелять.

Разведуправление не ставило задачу ликвидировать Нойманна, Лену внедрили в штаб с целью слушать, запоминать, систематизировать и передавать сведения. Но с тех пор, как генерал лично отдал приказ уничтожить две деревни за связь с партизанами, она постоянно думала о том, с какой позиции лучше выстрелить, чтобы уничтожить гадину наверняка. О собственной безопасности не думалось вообще. С тех пор, как её вернули в разведку из полевого прачечного отряда, душа словно бы отделилась от тела и зажила собственной жизнью, готовая в любую минута навсегда покинуть землю. О героизме, подвиге или великом служении Родине не думалось совсем — она буднично выполняла свой долг точно так же, как медсестра ставит градусники, прачки стирают бельё, а шофёры водят машину. Самым сложным оказалось не выдать своё знание немецкого языка, которым она владела наравне с родным русским. Тут кстати пришлась невзрачная внешность, легко заслонившая собой острый ум и отличную память.

Генерал Нойманн оказался брезгливым, поэтому старался не касаться вещей за пределами его письменного стола, и даже дверь перед ним распахивал охранник. Лена иногда зло думала: помогает ли ему кто-нибудь в туалете или он справляется сам? Впрочем, в туалет, расположенный в конце коридора, герр Нойманн не ходил, а однажды охранник вынес из его кабинета белый ночной горшок с кокетливой розочкой на фаянсе стенки. Получалось, что к Нойманну не подобраться ни с какой стороны.

И всё-таки она смогла! В тот день ждали высокое командование из Берлина. Охранники с собаками вынюхивали каждый уголок, уборщицы намывали стены и окна, в кабинет Нойманна то и дело заходили и выходили штабные офицеры, и вдруг один из офицеров поманил Лену рукой:

— Шнель, шнель, быстро, убирать.

Подхватив ведро и тряпку, Лена шагнула в кабинет с портретом Гитлера над письменным столом. Офицер кивнул на ширму, отгораживающую угол помещения, и она увидела перевёрнутый набок ночной горшок с разлитым по полу содержимым.

Сам Нойманн сидел за письменным столом и писал, не удостаивая её ни единым взглядом.

«Они не считают нас за людей», — подумала Лена.

Расставив