Любовь моя Ана - Софья Асташова

– Вы уверены? Врачи не передумают, если я наберу вес до стационара?

– Врачи ориентируются не только на вес, поэтому да, вы можете есть.

Начала ли я есть? Нет, но мне определённо стало легче.

Еда для радости

Когда я в очередной раз позвонила в стационар, чтобы узнать, не освободилось ли у них место и могла бы я лечь пораньше, у меня состоялся интересный разговор с мужчиной. Он не представился, поэтому я не знала, с кем говорю, но, как потом выяснилось, мне повезло, и я попала, ни больше ни меньше, на заведующего стационарным отделением. Конечно, ему незачем было представляться.

Он, как и я, картавил, отчего его голос казался очень молодым, мальчишеским и игривым. Впрочем, он такой и есть – опытный специалист, но живой и жизнерадостный.

«Нет, место ещё не освободилось», – сказал он, и мне придётся ждать своей очереди, а я в ответ стала задавать кучу, как я теперь понимаю, глупых вопросов.

– Могу ли я взять с собой ноутбук и учиться по вечерам?

– Нет.

– Есть ли у вас вай-фай?

Ха!

– Нет.

– А какие вообще правила? Что нужно знать перед госпитализацией?

Тогда я узнала про туалет с сопровождением.

– Двери в туалет не закрываются. У нас, в общем-то, вообще нет дверей.

«В общем-то, вообще нет дверей». Эта фраза засела у меня в голове. Я звонила маме и говорила: «Представляешь, у них вообще нет дверей?!» Звонила сестре и повторяла: «Представляешь, у них вообще нет дверей?!» Хотя ну что в этом такого ужасного? Это вовсе не большая плата за выздоровление.

Двери, как оказалось, там есть. На них нет ручек, но это другой вопрос. Есть двери в палаты, которые закрывают на время приёмов пищи и некоторое время после. Есть дверь перед туалетом, которую также закрывают после еды. Есть двери на врачебных кабинетах. Но на кабинках в туалете дверей нет.

Как ни удивительно, к этому быстро привыкаешь. Я привыкла буквально на второй или третий день. Некоторые девочки говорят, что для них это самое тяжёлое, а некоторые, сидя на унитазе, весело болтают со стоящей рядом санитаркой.

Большее неудобство доставляло то, что туалет закрыт в течение часа после приёма пищи, а учитывая, что приёмов пищи у нас было шесть, то туалет был закрыт существенную часть времени.

* * *

Недавно психолог спросила, о чём моя книга.

– Представляете, про анорексию. Неожиданно, правда? – говорю я и нервно смеюсь.

Она не смеётся в ответ, и я чувствую, что должна сказать что-то ещё.

– Не просто про то, как я худела, но про мои отношения с анорексией в голове, всякие размышления, понимаете? – Я кручу рукой у виска и смотрю на неё, ожидая одобрения.

Она кивает так, будто слышит подобное каждый день.

– Интересно, как вы опишете нахождение в стационаре, ведь это, по сути, предательство анорексии.

Бам! Любого ответа я ожидала, но не того, что она поддержит мою обсессию, будто анорексия – это нечто, к чему применимы понятия верности и предательства. А ведь я и вправду порой говорила, что «предала Ану». Но анорексия – это всего лишь нарушение в психике, а книга – это всего лишь книга.

Я захотела возразить – это ни в коем случае не предательство, даже наоборот: стационар – это храм Аны, пусть там врачи и борются не на жизнь, а на смерть с болезнью, но тем самым они признают её силу и значимость.

Моё обращение в стационар – это что-то вроде боевого крещения, официальное признание того, что я достойна называться сестричкой Аны. Никогда я всерьёз не думала, что могу предать её. Сколько бы я ни ела, сколько бы килограммов ни набирала, сколько бы раз ни ложилась в стационар, я знала, что не смогу её предать – это невозможно. Но почему? Потому что я любила её.

Не в первый раз я задумалась: «Но как, как возможно любить её?» Она столько уже у меня отняла – здоровье, полжизни, тьму возможностей – и не остановится на этом, отнимет ещё. Раньше бы я ответила так: «Потому что Ана». Потому что мы любим кого-то не за что-то конкретное, а просто так.

Но всё-таки если любишь, то можешь назвать тысячу причин почему. Видимо, что-то такое она нам даёт, что мы готовы отказаться от всего. Это важно: она что-то нам даёт. Если бы не специалисты в клинике, я бы вряд ли когда-нибудь дошла до этого своим умом. Они раскрыли мне глаза на эту неочевидную мысль. Мы держимся за анорексию, потому что она несёт для нас какую-то вторичную выгоду. У неё есть компенсаторная функция – она от чего-то нас защищает, будто крепостная стена или цитадель древнего города.

Она действительно всё это время защищала меня от мира, который я воспринимала слишком остро. Я держалась за неё так крепко, как можно держаться за детство, не желая с ним расставаться. Но очень быстро то, что было лекарством, становится ядом.

– Да у вас травма на травме, – говорит мне терапевт, – конечно, анорексия стала спасением, защитой от боли, которую могут принести отношения.

Я нетерпеливо жду, когда она даст мне возразить:

– Я не совсем согласна, я не думаю об отношениях. Они мне вообще неинтересны.

Ага, вот оно. Вот так Ана и говорит: «Тебе не нужны отношения, тебе не нужно ничего, кроме костей». Я отчаянно жаждала любви, признания от всего мира, но анорексия мне его заменила. Конечно, я люблю её за это. Но так же сильно или даже больше я полюбила стационар. Теперь он защищает меня, подобно несокрушимой крепости.

Самый стационарный стационар из всех стационаров дал новую прочную основу моему миру. Пока есть стационар (а он будет всегда), у меня есть надежда. В стационаре я получила то признание, которого отчаянно ждала от мира: мою болезнь признают, мою болезнь лечат, за меня, за ту Соню, которая давным-давно спит где-то глубоко внутри, борются. А ещё и книгой моей интересуются, каждый раз, когда я прихожу в клинику, врачи спрашивают: «Ну что, ну когда уже выйдет твоя книга?»

Я чувствую, что и они любят меня. В каждом кабинете, в каждой групповой комнате, в каждой консультативной аудитории стоит коробка с мягчайшими бумажными салфетками. Не было ни одного раза, когда бы я плакала, – а плакала я постоянно, – без того, чтобы врач или психолог не протянул мне салфетку.

В повествовании меня ведёт мой ригидный ум и склонность зацикливаться на мелких подробностях. Там,