Беглец пересекает свой след - Аксель Сандемусе

Я стою, вглядываясь в полумрак внутри сарая. Ползком, как черви, мы пробрались туда… в сарай моего отца. Да, я иду по краю чего-то, но не знаю чего. У моего отца не было сарая.

Я стал другим человеком. Беглец повернул и пересекает свой след. Но он не сможет пробиться сквозь пламя в сарае Адамсена.

Прошли годы. Далеко во времени и пространстве лежит Янте. Но сарай совсем рядом, и он до крыши наполнен огнем. Я снова крадусь в направлении сарая Адамсена, как тогда я делал почти каждый день, крадусь, как крыса, к сараю Адамсена, где ребенок молился Астарте.

Но я изгнанник, который теперь должен довольствоваться изучением старых следов на земле возле сарая Адамсена.

В сарае Роланда все было приятно и чисто. Там не кишела молодежь.

В сарае Адамсена у нас с Агнес была пещера в сене. В сене у нас хранились яблоки. Это было прекрасно — иметь запретный плод в запретном доме. В нашей пещере был тусклый свет; мы сплели из сена маленькую решетку, что-то вроде венецианской шторы, чтобы можно было видеть пол сарая и знать, что там происходит и кто находится в сарае. Вокруг нас шуршали мыши. Ползающая по балкам, ласка была злым духом этого места…

Наша радость была величайшей.

В течение нескольких лет существовало мнение, что Адамсен может умереть практически в любой день. Он опустился и страдал от нескольких недугов. Но Адамсен продолжал жить, и чувство неуверенности вокруг него усиливалось. К старости он стал более опасным, и совершенно неожиданно ему могло взбрести в голову уладить какую-нибудь давнюю обиду. Однажды, в одном деле, он даже отомстил после тридцатилетней задержки. Когда Адамсен шел по улице, взрослые люди исчезали в удобных дверных проемах. Они не заботились о том, чтобы напоминать ему о своем существовании. Это был жесткий метод возвращения в детство. Адамсен оставлял после себя чистые вещи.

Ему нравилась борьба, и теперь, когда он стоял на пороге смерти, он, вероятно, понял, как его обманули. Конфликт дал ему опыт, он научил его, что Янте отдает скипетр тому, кто осмеливается нанести удар и лишь улыбается, когда кто-то говорит: «Может быть, ты думаешь, что я чего-то о тебе не знаю?» В этом случае Янте сам пугается и вынужден неожиданно добавить: «А что кто-то знает на самом деле?» Человек начинает бояться. Ведь если ничего не знать, то можно поверить что Адамсен опасен.

Теперь, возможно, он ходил, пиная сам себя: завоеватель опоздал.

Янте пришел к общему выводу, что Адамсен не мог умереть. Но когда в эту легенду поверили все, жизнь ушла из него. Однажды утром по скептически настроенному городу разнесся слух, что Адамсен умер.

Но прежде чем поверить в это, мы должны были увидеть это в печати в вечерней газете. Я тяжело переживал его уход, и я уверен, что в тот день многие разделяли мою печаль. Мы предполагали, что его уход станет для нас облегчением. Но в действительности это выглядело так, как будто рухнул уголок вселенной. По сей день я не могу поверить, что Адамсен действительно умер.

Я вижу в окружении моего детства основные элементы религии, основанной на ужасе. В амбаре Адамсена все это было сконцентрировано; экстаз и ужас были пламенем, которое поднималось к небу, амбар Адамсена сам по себе был точкой соприкосновения между небом и адом. И владыки этих царств-близнецов были объединены в самом Адамсене. Он был владыкой амбара. Он был Богом и Люцифером, и святой камень был вмонтирован в стену и рая, и ада. Когда я плакал оттого, что трезвенник Роланд не был свободен от несовершенства, это было потому, что тогда я понял, что он не был Богом во всей Его благости; И тогда Адамсен протянул из ада свою мрачную руку и занял небеса, у которых не было правителя.

Что-то важное ускользнуло от меня. Если бы мне удалось проникнуть в пламя в сарае Адамсена, я бы смог изложить вам самые глубокие корни того, что произошло в Мизери-Харбор. Сейчас я могу только сказать вам, что это такое. Я не могу доказать свои слова, но я буду настаивать на них, ибо они звучат во мне, как сама истина. Если я смогу пробить эту стену пламени, я вернусь к тебе всеведущим.

Рай и ад — вот границы террора, между которыми проходит детство человека. Здесь есть иисусизм и паулинизм, индивидуально и коллективно.

Я не проникну в пламя. Но все, что я рассказал вам до сих пор, и все, что я расскажу вам позже, предназначено не для того, чтобы положить камень на камень и, в конце концов, восстановить амбар Адамсена. Ибо у меня есть ключ к запертым шкафам, которые вместе и есть амбар Адамсена. И я был так близко к пламени, что волосы опали с моего лица, и тогда я увидел нечто в нем. Это случилось в последний раз, когда я стоял лицом к лицу с Джоном Уэйкфилдом в Мизери Харбор, и он прижал меня к себе так, что цепи растаяли и отпали, и все мои дьяволы вышли на свободу, когда само существо этого человека и все, что он говорил и делал, источало: Может быть, ты думаешь, что я не знаю чего-то о тебе? Затем нас охватило пламя живого огня, и амбар Адамсена внезапно перенесся в Мизери-Харбор.

В этот момент мне было дано увидеть, что террор противостоит террору до такой степени, что каждый наш глоток воздуха — это раб терроризма. И я твердо решил жить без террора.

ГРЕХ И ИСКУПЛЕНИЕ

Я вижу перед собой курган земли; всегда раньше он был твердой скалой, но теперь из него течет родник, и родник говорит сокровенно. Там, у источника, я сижу и не буду иметь ничего общего со всеми теми, кто воет и стреляет, кто кричит, танцуя о Фаллосе, и со всеми теми, кто покупает свои мнения на Риальто (театральный район Нью-Йорка прим. переводчика) и считает, что то, что они знают о себе, они знают и о других.

Если бы только дело об убийстве можно было довести до логического конца — такого никогда не было и быть не может — и тщательно установить каждое звено цепи, то стало бы очевидно, что человек, которого повесят за убийство, всегда другой, а не убийца. Ибо он тоже убивает себя; он — самоубийца, сбившийся с пути. Тот,