Беглец пересекает свой след - Аксель Сандемусе

Отец закончил мытье, ничего не ответив. Но когда он положил мыло и Пер начал нащупывать его пальцами, отец, склонившийся над ведром, лишь слегка приподнял лицо и посмотрел. Я вздрогнул, увидев это. Но рука Пера опустилась на бок, он пробормотал что-то бессвязное и отошел. Отвергнутый и униженный, он нашел другое ведро, вне священного круга братского омовения.

Это не просто отражение моего уважения к отцу. Я не раз слышал, как другие говорили, что, когда Вильгельм Арнакке начинает смотреть на тебя, лучше уже идти своей дорогой.

ОТКРОВЕНИЕ ЧИСТОТЫ

Одинаково прекрасный опыт, который я однажды испытал в детстве. Однако в нем был и изрядный элемент страха. Долгое время я не мог понять, почему я всегда вспоминал об этом в связи с Талл Дорте и женой Йенса Хансена. Но теперь я думаю, что понимаю это.

Я бродил по лесу и в конце концов забрался на дерево, которое стояло на опушке леса, недалеко от пляжа. Был великолепный день. Некоторое время я сидел там, спрятавшись среди листвы, и смотрел на мир. Потом я услышал, что кто-то идет, и сидел тихо, как мышь, потому что лазить по деревьям считалось дурным тоном. Это была знакомая мне пара, слесарь по имени Алвинг и его возлюбленная. Оба они были молоды, им было чуть больше двадцати. Алвинг был гораздо более утонченным, чем средний рабочий, и девушки им восхищались. Он был довольно высоким мужчиной, смуглым и стройным, и у него были тонкие усы. Она была достаточно похожа на него, чтобы быть его сестрой; хотя она была невысокого роста, она была такой же стройной, а ее волосы были черными, как уголь. Действительно, она была красивой девушкой. В них обоих всегда было что-то такое дружелюбное и доброе.

Они подошли к кромке воды и, сняв туфли и чулки, перешли вброд. Я могу до сих пор слышать ее восторженные визги и более глубокие тона его голоса, когда они плескались в воде. Позже они поднялись с пляжа и нашли место в тростнике, где они были полностью скрыты от посторонних глаз — разве что сверху.

Я остался сидеть на месте и изучал птицу, но в конце концов у меня начала болеть спина, и я почувствовал сильное желание спуститься. Но когда я случайно снова посмотрел вниз на эту пару, мне показалось, что сердце мое перестанет биться…

Я был парализован страхом и не смел сделать ни шагу, так как был уверен, что Алвинг убьет меня, если обнаружит мое присутствие.

После этого они долго лежали, обмениваясь поцелуями. Когда мне пришло в голову, что они могут продолжать лежать так в течение всего дня, я собрал все свое мужество и начал сползать с дерева; у меня не было другого выбора, потому что мои конечности затекли и почти полностью лишились чувствительности. Я осторожно, дюйм за дюймом спускался по дереву до земли, затем медленно, шаг за шагом, отступал в лес, пока, наконец, не перешел на бег.

Когда я подробно рассказал о своем опыте ребятам, это не вызвало никакого ажиотажа. У всех, как вы понимаете, были похожие истории, и, полагаю, я сам уже рассказывал о подобных вещах. Со временем я стал смотреть на механика Алвинга с глубочайшим почтением. Те двое там, на берегу, — и по сей день мне кажется, что они представляли собой самую прекрасную картину, которую я когда-либо видел. Тростник скрывал их, колыхаясь под летним бризом, а фьорд сверкал синевой.

Но что-то вроде чувства гадливости было связано с этим, не менее, возможно, потому что я вспоминал тот случай в связи с Талл Дорте и Фрау Хансен. Это была, как вы понимаете, идеальная противоположность. Несмотря на то, что я смеялся над Талл Дорте и Фрау Хансен и воспринимал их интрижку как большую шутку, она, тем не менее, вызывала у меня тошноту. Шутка оттолкнула меня, и я почувствовал жалость к Иисусу, который оказался среди воров. Над этим опытом, пережитым на пляже, возвышался высокий чистый небесный свод. Так и должно быть. Бабочки трепетали своими белыми крыльями, пикируя и кружась в воздухе, всегда по двое; муравей был занят в лесу, и природа вдыхала свой гимн хвалы в сердца всех живых существ. В самый центр занятой мастерской природы вошел мальчик, который заблудился в своем развитии и видел только то, что было неудачным и неправильной формы.

НЕПОРОЧНОЕ ЗАЧАТИЕ

Но прошло совсем немного времени, прежде чем я начал думать, что молодой Алвинг и его возлюбленная сделали что-то другое. Хотя одним уголком мозга я, конечно, слишком хорошо понимал, что лежит в основе отношений между взрослыми людьми, другой частью мозга я был вынужден, тем не менее, отрицать то, что знал — то самое отношение к детям, которое принято у большинства взрослых. Я не верил своим глазам. Я просто отказывалась верить, что взрослые люди занимаются подобными вещами. Конечно, я и сам бы так поступил, достигнув зрелости, но — о, Боже! Я видел, я слышал, я знал. Но я категорически отрицал эти факты, только потому, что не мог смириться с мыслью о своих родителях. Даже сейчас, в этот поздний момент, есть что-то, что, кажется, пытается убедить меня, что то, что произошло на пляже, было чем-то другим, чем было, чем-то невинным, в той или иной степени вполне рациональным, занятием, которым занимаются взрослые люди, чем-то полезным… Это ребенок, Сын Божий, сам Бог, рожденный от Марии, жены Иосифа, которого мы поставили в положение сомнительной чести. О да, конечно, это безумие, но это тот тип безумия, который получил свое выражение в Сказочной стране — безумие, которое поселилось в черепе основателя определенной религии, который никогда не избавлялся от желаний своей собственной Сказочной страны — точно так же, как и все остальные, кто верит в Его слово.

Наше требование к родителям мы давно решили обозначить как требование чистоты. Это было более деликатно по своему воздействию, и все личные эгоизмы были заслонены требованием чистоты для всех. Это мы, малыши, поддаемся мерзким капризам. Там, где мы всесторонне применяем требование чистоты, мы оказываемся лицом к лицу с аскетизмом. Все дети являются основателями религии, как и взрослые в отдельных случаях.

Когда мы обращаем свой ум к непримиримым противоречиям, нашим убежищем становится теологическая мозаика, где факт и его отрицание возвышаются до высшей формы единства, умноженного