Сердце женщины - Мухаммед Паруси Матви

и механик попросили разрешения сходить в кофейню выкурить трубку наргиле. Я отпустил их, но велел не задерживаться. Вскоре мы снова ехали по шоссе. Тьма быстро сгущалась. Друг покойного стал припоминать приметы, по которым нам следовало ориентироваться. Я очень боялся заблудиться и проехать то место, где мы должны были свернуть на проселочную дорогу. По словам солдата, поворачивать надо было у железнодорожного моста, неподалеку от станции, возле которой стояло здание начальной школы. За школой находились дома рабочих-железнодорожников, а перед ними переезд — он-то и вел к проселку. Съехав с шоссе, мы оказались словно в другом мире, нас окружал кромешный мрак. Пришлось остановиться. Друг погибшего отправился к переезду, где горел фонарь, освещавший небольшое пространство вокруг и кучку людей, пивших чай. Он спросил мужчину в железнодорожной форме, как проехать к нужной нам деревне. Железнодорожник вместо ответа ткнул рукой в сидевшего рядом феллаха и объявил, что тому здорово повезло: он, мол, родом из этой деревни и давно сидит здесь, ожидая, кто бы подбросил его до дома. Мы же, по всему видать, добрые люди и держим путь в столь благословенный час не иначе как с благородной целью. Вот мы и подвезем феллаха, а он укажет нам дорогу. Феллах поднялся с земли, отряхнул галабею. Железнодорожник предложил нам чаю, но мы отказались. Рассыпаясь в благодарностях и твердя, что, видать, само небо послало нас ему в эту пору, феллах залез в кабину.

— Далеко ли ехать? — спросил я.

— Близко.

— Сколько километров?

Но у него были свои представления о расстоянии.

— Пешком — два часа, а на машине — четверть часа.

В разговор вмешался шофер: как подсказывает его богатый опыт, заявил он, речь идет примерно о десяти километрах. Я спросил феллаха, почему он не пошел пешком. Плохо ли прогуляться по свежему воздуху? Сразу видно, вы не из деревни, засмеялся в ответ крестьянин. Вы, городские, привыкли, что у вас всю ночь светят огни, и вооруженные полицейские на каждом углу охраняют прохожих, дома и лавки. А в деревне, как он выразился, волки и собак загрызают. Я не понял, что он хотел сказать. Прежде, пояснил феллах, все было тихо-спокойно, и люди ничего не опасались. Но в последнее время объявились бандиты, они грабят и убивают. И случаев этих немало. Кто бы мог подумать, что настанут такие времена! Феллах мне понравился: вроде добрый человек. Но всеми неприятностями, случившимися потом, мы обязаны ему. Едва он закончил рассказ о разбойничьих шайках, в кабине воцарилось молчание, нарушаемое лишь гулом мотора и скрипом нашей колымаги, еле двигавшейся по немощеной дороге. Внезапно феллах обернулся ко мне.

— А к кому вы едете в нашу деревню?

Я назвал имя отца погибшего, значившееся в документах и хорошо мне запомнившееся после многократного их чтения.

— Это наш омда, — сказал феллах, — он сейчас на месте.

Шофер, который должен был непременно встрять в любой разговор, показал рукой назад, на кузов машины и сообщил феллаху:

— Вот, приказал долго жить.

Крестьянин, в ужасе всплеснув руками, воскликнул:

— Избави Аллах… кто?

— Да сын омды.

— Но ни один из его сыновей не лечился в городе. Что — несчастный случай?

— Какой еще случай! — рассердился шофер. — На войне погиб!

— На войне? — недоверчиво переспросил феллах.

— Слава Аллаху, дошло до тебя наконец!

Феллах долго и напряженно думал, потом развел руками:

— Как же так? Ведь у омды нет сыновей в солдатах.

Впервые нарушив молчание, друг погибшего спросил феллаха:

— А ты почем знаешь?

— Да чего тут знать? Я уверен!

— И мы тоже уверены.

Последовала тревожная пауза. Феллах беспокойно ерзал на сиденье, потом, словно размышляя вслух, сказал:

— Нет, из взрослых сыновей омды ни один не служил в армии. Младший сын его — единственный, которого должны были призвать.

— Когда ты видел его последний раз?

— Нынче утром, сам здоровался с ним. Друг погибшего с горечью произнес:

— Быть может, у омды есть еще один сын, которого вы не знаете…

Феллах уловил в его тоне насмешку и угрюмо ответил:

— Кто его знает, может, сын омды волшебник и способен являться в двух местах сразу. Ведь мы живем во времена чудес!

Так я оказался втянутым в самую что ни на есть странную историю. Когда крестьянин, сев в машину, пустился в рассказы, я думал: бог с ним, это поможет нам скоротать время. А обернулось все вон какой неразберихой — поди теперь выпутайся. Но если я не справлюсь с порученным мне делом, это явно отразится на моем будущем. Чтобы хоть как-то прояснить ситуацию, я назвал крестьянину имя погибшего.

— Шалопай! — воскликнул крестьянин, и впервые в его голосе прозвучала явная неприязнь. — Так называют в деревне младшего сына омды, — добавил он.

— Это его ты встретил сегодня утром?

— Его самого. Как же он мог погибнуть на войне?

— Он погиб заочно, — медленно произнес друг погибшего, — погиб по доверенности.

Феллах, конечно, не понял его слов.

Я приказал остановить машину. Спустился на землю, велел сойти феллаху, а шоферу сказал, чтобы не выключал фар. Достал документы, еще раз перечитал имя погибшего, название деревни, должность отца. Все верно, сказал феллах, но парень, числящийся погибшим, жив и здоров. Мы вернулись в машину и тронулись дальше. Шофер пытался прервать гнетущее молчание, заявив, что подобная история с ним уже однажды случилась, но я прикрикнул на него, и он прикусил язык. Я приказал ехать побыстрее и в последний раз спросил феллаха:

— Ты уверен?

Ждать мне осталось недолго, отвечал он, в деревне я смогу познакомиться с погибшим и убедиться, что тот находится в добром здравии. Я обратился к другу погибшего и спросил его, те ли документы мы везем с собой.

— В деревне увидим, — загадочно ответил он.

Нервы мои были на пределе. Перед отъездом из госпиталя я специально интересовался тем, какие осложнения могут возникнуть и как мне действовать в различных случаях. Но мне и в голову не могло прийти, что покойник, тело которого я везу в гробу, окажется жив. Я снова остановил машину, слез, подошел к задней двери кузова и приказал сержанту приподнять гроб. Он удивился такому приказу. Хочу убедиться, сказал я, что там действительно находится тело. С трудом приподняв гроб, сержант проворчал сердито: я, мол, могу быть спокоен, тело на месте, да и кому придет в голову красть покойника. Оборвав его, я велел передать мне личные вещи погибшего. Сержант протянул сверток. Порывшись, я нашел среди документов гражданское удостоверение личности, протянул его феллаху. Он поднес его к самым глазам и, вглядевшись, с удивлением воскликнул:

— Да это же фотография Мысри, сына