Не совсем так - Полина Олеговна Крайнова

– Давай сначала ещё покурим?

Я послушно подаю пачку, Ян садится на лавочку и изящно закидывает ногу на ногу. В прокатном лезвии полицейской мигалкой мечется отражение гирлянды. Удивительно тихо у меня внутри, нет никаких вопросов, нет даже нетерпения.

– Вообще-то, я очень люблю этот запах.

– Лошадиного дерьма? – Я понимаю, что он, наверное, про лёд, но, при всём желании, у меня такого обоняния нет.

– Лошадиное дерьмо у тебя в штанах, Кам. – И дальше мечтательно: – Свежие опилки. Овёс. Тёплое сено. Пыльное, терпкое. Немножко дёгтя. Шерсть. Солёный ветер. Песок на зубах.

– Почему ветер солёный?

– Потому что на берегу моря. Прямо по кромке прибоя, взбивая пену, скачешь навстречу солнцу, прямо так, без седла. А потом купаешься в море, вместе с горячей лошадью, ещё до того как весь мир проснулся. – Ян держит паузу, ждёт вопроса, но эта зарисовка из каких-то совсем незнакомых мне воспоминаний, и я не знаю, с какого края подобраться. – Это моё детство в Израиле у бабушки. До травмы я проводил там всё лето, каждый год. А после на лошадь уже так и не сел. Я тебя отвезу как-нибудь, это вообще другой мир.

Для этого нужно что-то придумывать уже с деньгами… Я опять еле-еле вытянула до зарплаты. Он как будто ловит мою мысль и сам заговаривает про это:

– Я, кстати, определился с работой. Во-первых, я сегодня провёл уже второе занятие в одном культурном центре. Группа небольшая, но у меня там есть личный интерес. – Я узнаю эти хищные интонации в его голосе, напрягаюсь, подумав о потенциальных конкурентах. Когда он успевает, почему не рассказывает сразу? – Во-вторых, я буду официантом.

Это он говорит так, слово объявляет выступление, – празднично, помпезно. Я радуюсь тени, скрывающей нас, потому что моё лицо выдаёт недоумение.

– Эм-м-м… А где? – спрашиваю я вместо «почему».

– Не решил пока. В каком-нибудь ресторане. Завтра займусь этим вопросом. Тебе тоже пора заканчивать со школой.

Приходится отвечать:

– А почему вдруг официантом?

Без паузы, точно заготовленное:

– Это прекрасная возможность для актёра быть среди людей, впитывать образы. Многие голливудские звёзды начинали официантами.

– Официантами в Голливуде… – Вот оно, ещё одна, давно зреющая у меня идея. Набираю воздуху: скажу, раз уж заикнулась. – Давай сделаем что-то, что действительно, я имею в виду серьёзно, продвинет нас туда? Я имею в виду тебя. Давай запишемся на экзамен по языку, давай посчитаем, сколько нужно на переезд, давай попросим Кирилла найти там какую-нибудь работу? Я могу быть репетитором там, я уже читала, там есть спрос среди эмигрантов. Давай билеты посмотрим хотя бы?

Ян молчит. Потом произносит ледяным – ледянее вот этого льда под нами – тоном:

– А давай ты не будешь мне рассказывать, что я должен делать? – болезненно чётко, дробя слова. – Ты понятия не имеешь, о чём говоришь, и лезешь абсолютно не в своё дело. Я надеюсь, ты сообщила мне все свои гениальные идеи, потому что я больше не хочу слышать ничего подобного. Поезжай.

Последнее слово добирается до меня с задержкой – в Америку? На хрен? Домой? Выбираю меньшее из зол и медленно отчаливаю от лавочки в эпицентр катка, на всякий случай не оборачиваясь. Без меня он отсюда не уедет, а значит, нужно просто подождать, не отсвечивать, пока не понадоблюсь.

Он окликает меня минут через пять, уже совершенно другим – утро вечера мудренее, – радостным, возбуждённым голосом:

– Ты видела, видела?

– Нет… наверное. – Не понимаю о чём, но уже жалею, что не видела.

– Ну как! Я прыгнул, только что! Это был тулуп, но всё-таки!

Я радуюсь его радости, но больше досадую про себя, что пропустила.

Через пару минут он зовёт меня снова:

– Ну это-то ты видела? Вышел грязно, но, чёрт, настоящий аксель!

Я жмусь, как школьник, в очередной раз забывший сменку, перед завхозом – грязная лужица растекается от ботинок, закашливаясь, заводится звонок, теперь ещё и опоздание. Не видела. Я не видела. Я дважды пропустила то, ради чего мы сюда приехали.

Ян вздыхает осуждающе и снисходительно:

– Ладно. На сегодня хватит. – Я кусаю губу: вот и всё, вот и поделом мне! – Я не очень удачно приземлился, спина начинает ныть.

Он разворачивается и медленно, так и не разгладившейся походкой, катится к выходу. Останавливается, неловко ковыряет лёд зубчиками, оборачивается ко мне:

– Тебе, пожалуй, стоит знать… Я завёл девушку.

Лёд подо мной громко трескается, рассыпается в мелкую стеклянную труху, и я лечу куда-то вниз, в холодную пустоту.

Алёна была маминым проектом, с самого начала. Мама родила её для себя и сама, почти без привлечения кого бы то ни было ещё, разве что в самых минимальных, критически необходимых для зачатия объёмах. Кто именно был для этого привлечён и как быстро отлучён, история умалчивает. С момента прорезания у Алёны памяти никаких мужчин рядом с мамой не наблюдалось, мама была всецело сфокусирована на самой Алёне, а все вопросы про папу безапелляционно отклоняла, со временем сопровождая это всё большей обидой: тебе что, меня мало? Алёне было не мало, было самое как раз, а иногда даже и откровенно чересчур.

Алёна требовалась маме с самого начала и целиком – со всеми её целями и желаниями, успехами и другими успехами, которые мама из Алёны вытрясала и собирала в серванте в спальне. Начиная с детских конкурсов рисунков и заканчивая красным дипломом, до которого Алёне было ещё полпути и на который она шла ещё с первого дня в университете – потому что а как иначе?

Но главная ставка была, конечно, на актёрскую карьеру. Малыш с упаковки подгузников, девочка из рекламы бульонных кубиков, девушка, иллюстрирующая «после» для каких-то вкусно пахнущих баночек, и ещё десятки проектов, сотни кастингов, куда мама, самолично эти кастинги ищущая и отбирающая, непременно сама же Алёну красила и собирала: от прокладок для подмышек до морковных палочек – Алёне, шумных бутербродов в фольге – себе.

Успехи у Алёны были – регулярные, но однообразные. Она даже снялась в нескольких эпизодах сериала в роли такой же глупой голубоглазой красавицы, какую из себя и представляла. Но громче всего прозвучала всё-таки реклама