Никола зимний - Сергей Данилович Кузнечихин

два сезона, и не было такого случая, чтобы кого-нибудь рассчитали по ноль пять. В июне Кондратьев выгнал двух мужиков, и правильно сделал. Они мешали работать своим нытьем: «А вдруг пролетим, а почему у вас на олове не так, как у нас на золоте, а если бы так, то было бы лучше, а почему у председателя двойные трудодни…» И пили мужики часто, сначала одни, но кто выдержит, если рядом поддают, – раз вытерпишь, два, а на третий и у тебя слюнки потекут. И кто-то должен работать за страдающего с похмелья. Но даже их рассчитали полностью. Если старателю давали ноль пять, значит, он получал только половину заработанных денег. Чем больше заработал – тем больше терял. Это была самая крайняя мера в их артели, и Михаил считал, что не заслужил ее. Все видели, как он пахал. Сезон уже кончался, и он ни разу не выехал «развеяться». В отличие от большинства мужиков, у которых поблизости были семьи или подруги. Пять месяцев – и половина из них насмарку за одно утро.

В тишине раздался голос Васьки, и Михаил обрадовался: несмотря на утреннюю стычку в дизельной, он верил, что Васька не даст друга в обиду:

– Я считаю, что Козлова нужно наказать…

Дальше он уже не слушал.

Глаза бегали по грязному полу возле ног, по столу председателя, словно отыскивая камень или еще что-нибудь, чем можно запустить в говорящего. И Михаил запустил бы, если бы нашел чем. Он видел, как шевелятся Васькины губы, и злорадно ждал, когда он побольше наплетет на него. Пропуская смысл чужих слов, он старательно подбирал свои. Вскакивал Савчук и что-то говорил, разводя руками. Кричал с места Сурен. Михаил не обращал на них внимания.

А Васька продолжал:

– Ты, Жора, слишком круто полез. Наказывать за лихачество надо, но чтобы гнать из артели, да еще по ноль пять – мне кажется, это лишнее. – Он повернулся к председателю и, увидев, что Кондратьев утвердительно кивает, продолжал: – Я думаю, нужно дать ему возможность попробовать вытащить машину. Конечно, я в этом деле секу не слишком, но попытка – не пытка. Тем более он сам толком не знает, что с машиной. Может, и делов-то меньше, чем разговоров. А ты сразу – ноль пять.

– Да вы меня не поняли, – улыбался и разводил руками Савчук. – Я, к примеру, сказал, для острастки, а то гонору у него дюже много. А это, – он замялся, – ну наказанья этого он, конечно, не заслуживает. Нет-нет, наказывать нужно, обязательно нужно наказать, но не в такой мере.

– Кто говорит, что не нужно? – примиряюще улыбался Сурен.

Михаил не слушал, о чем они говорят. Он, затаясь, поджидал, когда в спорах старателей появится пауза, и, поймав ее, крикнул:

– Ну, Вася, «тридцать лет – это возраст вершины», в дерьме ты, а не на вершине. Пьяный целоваться лезешь, а дошло дело до ответа – сразу: Козлова нужно наказать. Чего ты выкручиваешься? Ты думаешь, кто поверит, что я из-за дождя гробанулся. Я что – Паршин какой-нибудь? Я же с тобой перед рейсом всю ночь водку хлестал. Но я не выкручиваюсь. Я не кричу, что тебя нужно наказывать. Разве можно тебя наказывать, ты же чистенький. И ручки у тебя вот они – чистенькие. А дыхнуть тебя заставить, так сразу понятно будет – чем из тебя пахнет.

– Какая чушь, – не выдержал Кондратьев, – он же тебе друг.

Слова председателя только подхлестнули.

– Конечно, друг. Ты тоже почти друг. И тоже чистенький. Святой, можно сказать. – Михаил уже не понимал, что он делает, нес в одну кучу и были, и сплетни, и то, что сам выдумывал на ходу: – Все вы святые, а две бабы – одна на руднике, другая в городе – тоже от святости завелись? И купаются в святом шампанском. Если половину артели по ноль пять распатронить, то можно и не две, а двадцать содержать. Молчишь. – Он смотрел прямо в лицо председателю, подойдя к нему на расстояние вытянутой руки.

Кондратьев поднял на него глаза и долго не отвечал, улыбаясь краем рта.

Михаил не выдержал и закричал:

– Ну, что молчишь, скажи, что я вру!

– А зачем? И вообще, отойди немного подальше, а то всего слюной забрызгал. – И, словно в подтверждение своих слов, Кондратьев достал платок и вытерся.

Михаил послушно отошел. Запас злобы иссяк.

Он стоял обмякший и безразличный ко всему, не чувствуя ничего, кроме жалости к себе, кроме нелепого и незаслуженного одиночества. Ведь еще вчера все было нормально, а теперь… вот он, а вот они: Кондратьев устало сидит за столом, Сурен спорит с Васькой, сидящие вокруг Носова молча кивают словам бригадира – нормальные люди, каждый в своем деле ас, всякое, конечно, случалось за два сезона, но находили же общий язык, и вдруг все лопнуло.

Носов, запинаясь о ноги сидящих, пробрался к председателю и, согнувшись, зашептал. Сначала Кондратьев, соглашаясь, кивал ему, потом поднялся.

– У Носова – предложение, прошу выслушать.

– Я предлагаю ноль пять, давайте проголосуем. – И он первый поднял руку.

Поднял Кондратьев. Поднял Савчук. Разом взлетели руки в углу, где сидел Носов. Доктор. Паршин. Сурен… Все, кроме Васьки.

– Сам напросился, – тихо сказал Кондратьев. Михаил махнул рукой и пошел из комнаты. Вслед за ним, расталкивая столпившихся старателей, выбежал Васька.

– Подожди!

Михаил упрямо вышагивал прочь от барака. Под ногами хлюпала грязь. Васька догнал его и схватил за плечо.

– Ты что, с ума сошел?

Михаил попробовал вырваться, Васькина лапища держала крепче капкана.

– Ну что молчишь? Там надо было молчать, а то все дерьмо наружу полезло. Я почему говорил, чтобы тебя наказали, потому что, если бы я первый предложил меру наказания, ее бы и оставили и все было бы в порядке, отделался бы каким-нибудь пятком трудодней. А ты в бутылку сразу.

Михаил поднял ватную руку и ткнул кулаком в белеющее в темноте лицо. Васька не ожидал и не успел уклониться. Но удар все равно не получился, бабий тычок, а не удар. Зато после короткого взмаха Васькиной руки сам Михаил оказался в луже.

– Хватит, Миша, целый день терпел, но и моя терпелка сломалась.

Вода начала просачиваться через рубашку. Он попытался встать, но не успел выпрямиться, как получил новый удар. Бил уже не Васька, а подбежавший Сурен. Михаил знал, что, если останется лежать, его не будут бить, и все-таки он вставал и чуть ли не с удовольствием лез под кулак Сурена.

– Шакал, мы за него заступаться, а он помои на нас лить.

– Ладно, хватит, – удерживал его Васька, – он свое получил.

– Шакал, убивать таких надо!

Васька