Никола зимний - Сергей Данилович Кузнечихин

– А чего мы стоим?

Михаил пожал плечами.

– Пойдемте ко мне.

Михаил не ответил.

– Вы стесняетесь?

– Нет.

– Ну тогда пошли. – Она дотронулась до его рукава.

– И правда, так бы и разбежались по своим углам.

– Я тоже об этом подумала.

– Машину надо отогнать, а то хозяин будет беспокоиться.

– Ну, отгоняйте и приходите, я в пятнадцатой комнате живу, на втором этаже.

– Попробую, если не задержат, а то, может, устроят самосуд, как конокраду.

– А вы кричите, и я приду на помощь, тогда им не поздоровится. А если вас посадят в тюрьму – я буду носить вам пряники из нашей булочной, они там черствее сухарей.

Все было прекрасно. Мотоцикл с места взял скорость. Можно смело пьянствовать с Анатолием, и девушка не обидится, если он не придет. Приключение красиво началось и красиво закончилось. Так будет лучше.

Чтобы избежать объяснения, он с ходу выставил бутылки, и большое лицо вышедшего навстречу мужчины от улыбки стало еще больше.

– Куда ездил?

– В город. Срочное дело.

– Ну как машина? – Наклоненная бутылка повисла над столом.

– Зверь!

Хозяин самодовольно крякнул и начал разливать.

– Если бы баба не гудела, я бы тоже к вам рванул. Кондрат меня взял бы – я хоть варить, хоть слесарить, хоть кузнечить.

– У нас кто слишком много умеет – на мониторе стоит, – не выдержал хвастовства Михаил.

– А я негордый, за такие деньги я и на монитор встану, силенка, слава богу, не перевелась.

– Ты не обижайся, я к слову. Шеф о тебе часто спрашивает.

– Олег Михалыч дело знает, – легко поверил вранью Анатолий. – С ним не пропадете. Небось опять тыщ по восемь рассчитает, а то и больше?

– Наберется, – не сразу ответил Михаил.

И как отрубило. До того противно было вспоминать о проклятых тысячах. Какое, собственно, дело Анатолию до того, сколько он заработает. Как хорошо было час назад. Он встал.

– Я пойду, ты уж извини.

– Куда ты на ночь глядя?

– Надо. – Он едва не сорвался на крик.

– А это? – Удивленный Анатолий показал на стол.

– Не могу.

Михаил выскочил из ограды и побежал по улице, бормоча под нос: «Тысячи, тысячи. Какие они, к чертовой матери, старатели. Шабашники, возомнившие, что умеют работать лучше других».

Он постучал и услышал обрадованное: «Ну, входите же!» Надя, улыбаясь, распахнула перед ним дверь.

– Я же говорю: входите. Вы что, не слышите? Это нечестно. Я жду, жду и чай давно согрела, а потом решила, что вы не придете, и в душ побежала. Но на двери на всякий случай записку оставила. Пришла и снова жду, боюсь, что приходили и ушли, записку не заметили. Что вы молчите? – Но, спохватившись, что держит гостя за порогом, сконфузилась: – Да входите же, Миша.

За руку подвела его к стулу и усадила. Михаил молчал.

– Что-нибудь случилось? За мотоцикл влетело?

– Нет, не обращай внимания, все нормально, это я просто так, все нормально. – Для доказательства он улыбнулся.

– Правда? Не обманываешь? Даже не поругали? – Надя не заметила, как перешла на «ты».

Он понемногу отходил, но говорить все еще было трудно, поэтому отвечал на ее болтовню кивками и улыбками. Улыбался Михаил не разжимая губ, стараясь не показывать кривых зубов (пожалуй, только они и мешали назвать его красивым парнем).

А Надя, сияя свежестью розового лица, суетливо порхала по комнате. Пестрый халатик, украшенный замысловатыми кружевами и оборочками, еще сильнее подчеркивал ее легкость. Она то и дело переставляла с места на место три несчастных тарелки, перекладывая с одной на другую конфеты с печеньем, и засыпала гостя бесконечными вопросами:

– А ты нездешний. Я сразу так подумала.

– Почему?

– А вы не похожи на местных парней. Вы к кому приехали?

– К Антипову.

– А где он работает?

– Нигде. Конечно, он работает, но не как обыкновенные люди. Он в тайгу ходит – осенью рыбу ловит, зимой пушнину добывает, летом – травы лекарственные.

– Это такой страшный? Я его видела, мне девчонки показывали. Говорят, он баптист?

– Врут, он Эмиля Золя читает. Я тоже хотел с ним в тайгу, да опоздал.

– Ты – в тайгу?

– А что особенного?

– Ничего, только вы с ним такие непохожие. А ты кто по специальности?

– Механик.

– Тоже не похож.

– Может быть, но я, серьезно, механик, и говорят, неплохой. Правда, надоедать начинает. – Михаил понемногу распускал хвост, разыгрывая из себя романтического мальчика, почувствовав, что Надя хочет видеть его таким. – Скучно становится, а я скуки не терплю, вот и решил плюнуть на свой автодорожный техникум, запрятать диплом, чтобы глаза не мозолил… и в тайгу.

– Вы мотоцикл здорово водите, как гонщик.

Перескакивая с «ты» на «вы», она порхала по комнате в своих непонятных заботах, а Михаил все дольше задерживал взгляд на кружавчиках и оборочках ее халата, туго перехваченного в узкой талии. Почему он и не любил выезжать из артели на два-три дня, как другие мужики, – постоянной подруги у него поблизости не было, а ехать на авось – только душу травить, насмотришься на улицах, особенно в жаркий день, когда у них и там что-то выглядывает, и там что-то, а потом в бараке целую неделю снятся, хоть кричи от злости, хоть плачь от зависти.

– А все-таки здорово сегодня получилось. Пока ты за мотоциклом бегал, я чуть с ума не сошла: посылку на почте не принимают, мама болеет, на автобус опоздала. А как я на дороге растянулась! Коленку ободрала и даже не почувствовала. Вот смотри, как здорово.

Она отвела полу халата. Полоска загорелого тела, почти глянцевая кожа и голубая извилистая жилка… «Речушка на географической карте», – успело промелькнуть в мыслях, и он почувствовал, как лицо наливается тяжелой краской и кровь раздувает вены на висках.

– А я только и заметила, когда в душ пошла, – щебетала Надя.

Михаил тупо смотрел в пол, а отяжелевший мозг уже подыскивал нужные объяснения ее беспечной болтовне. Оглушительно бухало в висках: «А что, если под халатом ничего нет, она же только что из душа». Не поднимая головы, он видел перехваченную талию и круто уходящую сначала в стороны, а потом вниз легкую ткань.

– А соседка где? – спросил он хриплым вибрирующим голосом.

– Танька, что ли? На свидание убежала, теперь только к утру явится.

«И соседку выпроводила». Наконец закипел чайник.

Михаил тяжело подвинулся к столу. Он боялся, что, если дотронется до стакана, будет видно, как дрожат его пальцы. Разливая заварку, Надя склонилась над столом,