Миграции - Шарлотта Макконахи

Мне сегодня исполняется тридцать пять лет. Эннису я ничего не сказала. Вместо этого вытащила из каюты Бэзила припрятанную им бутылку вина.

— Давай выпьем, — предлагаю я, вернувшись на палубу.

Эннис бросает на бутылку взгляд, хохочет:

— Он тебя прикончит.

— Я ему другую куплю.

— Это «Домен Леруа Мусиньи пино-нуар».

Я озадаченно таращусь на капитана.

— Стоит пять тысяч долларов. Он ее двадцать лет хранил.

Роту меня открывается сам собой.

— Теперь мне еще сильнее хочется ее выпить. Эннис ухмыляется, а я несу бутылку на место. Чтобы скоротать время, мы играем в карты; вино за пять тысяч мы не тронули, зато пьем джин за сорок, и он оказывается очень кстати. Солнце начинает садиться только в десять вечера, протягивает по невероятно синему морю нежные золотые нити. Мелкие лодки, стоящие вдоль берега, озаряются светом, подмигивают одна за другой, превращают мир в сказку.

— Мои свекор со свекровью пьют такое вино каждый вечер, — сообщаю я, пока во рту еще тепло от третьей рюмки.

Эннис издает долгий медленный свист.

— Так ты, значит, успела всякой роскоши напро-боваться.

— Нам они привозили что подешевле. Все равно не оценим.

Он морщится, я тихо хихикаю:

— Самое смешное, что мы бы и правда не оценили. По крайней мере, я.

— А Найл оценил бы?

— Да, наверное. Но делал вид, что ему все равно.

— Похоже, он бы мне понравился, — говорит Эннис.

— Ты бы ему тоже понравился. — Это ложь. Найл ненавидит всех рыбаков, без исключения. — Он нам позавидует, когда обо всем этом услышит. — Еще одна ложь. Найл никогда не любил приключений ради приключений, для него главное — спасать животных.

— А ты ему разве не пишешь?

— Да, но… — Я пожимаю плечами.

— Нужно сперва сказать вещи поважнее.

— Вроде того.

— Извиниться?

Я, поколебавшись, киваю.

— Слишком много не извиняйся, девонька. Оно всю кровь из тебя высосет.

— А если очень даже есть за что извиняться?

— Можно один раз за все сразу.

Полагаю, он прав. Невозможно определить чужую способность к прощению.

— А почему ты назвал судно «Вороном», Эннис? — спрашиваю я.

Он оглаживает доску фальшборта — грубое по гладкому.

— Потому что оно умеет летать.

Как только остальные возвращаются с запчастями, мы беремся за работу: всю ночь и весь следующий день по мере сил помогаем Лее и Дэшу. Починки столько, что кажется — не закончим никогда. Я с каждой минутой тревожусь все сильнее, постоянно поглядываю на воду, жду появления морской полиции. Если кто-то доложит, что коммерческое судно встало на якорь там, где не положено…

Я подхватила неукротимую тягу Энниса никогда не ступать на сушу, все время быть на плаву, постоянно.

На вторую ночь все готово. Лея заказала механику на берегу какую-то запчасть, теперь остается только ждать. В связи с этим мы пьем. Малахая так переполняет нервная энергия, что он не в состоянии сидеть на месте. Бэзил сварливее обычного. Лея — угрюмее. Эннис — молчаливее. Аник в точности такой, как и всегда, а Дэшу выпало собрать в кучку остатки позитива и обрывки энтузиазма, чтобы засадить нас за игру в карты.

Про себя я ничего не знаю.

Часы ползут. Я их разве что не пересчитываю, хотя в этом и нет никакого смысла. Мы не зажигаем света, сидим на палубе при одной только луне. Нужно отдать Дэшу должное, он подключает к игре абсолютно всех, помогает расслабиться — мы даже смеемся над его топорными карточными фокусами. Малахай и тот утихомирился и рассказал нам историю о том, как в детстве подшучивал над сестрами. Мы покатываемся со смеху, и я без предупреждения и без объяснения осознаю, что чувствую себя одной из них. Вопреки всему, я с ними счастлива и знаю, что могу стать своей здесь, на «Сагани», пусть даже только и в другой жизни.

С ними тяжелее думать о смерти. Рядом с ними во мне появляется тень мысли — мысли, которая неким образом связана с жизнью после этой миграции; это опасно.

Однажды я спросила у Найла: что, по его мнению, происходит с нами после смерти, и он ответил: ничего, только разложение, испарение. Я спросила, как, по его мнению, это должно влиять на нашу жизнь, на то, как мы ее проводим, на то, в чем ее смысл. Он ответил, что у нашей жизни нет смысла, это лишь цикл регенераций, что мы — непостижимо кратковременные вспышки, равно как и животные, мы ничем не важнее их, ничуть не более достойны существовать, чем любое другое живое существо. Что в силу своей заносчивости, своих поисков смысла мы забыли о том, что надо делиться с другими планетой, даровавшей нам жизнь.

В сегодняшнем письме я пишу ему, что, как мне кажется, он был прав. Однако я думаю, что смысл все-таки есть, и состоит он в заботе, в том, чтобы сделать жизнь краше и для себя, и для тех, кто рядом.

— Тебе не надоело? — спрашивает Лея, садясь рядом со мной. Вино выплескивается из ее стакана на бумагу, мои неряшливые строчки расплываются. — Ты прямо одержимая. Что ты ему пишешь? — спрашивает она требовательно. — Про нас рассказываешь?

— Бывает.

— И что ты рассказываешь про меня?

Я поднимаю на нее глаза. Она слегка пьяна, слегка задирается.

— Пишу, что ты немилосердна, суеверна и подозрительна. Пишу, какая ты прекрасная.

Она отхлебывает.

— Хрень. Напиши ему, что он идиот. Что нафиг он тебе не нужен. Он тебе не нужен, Фрэнни. — А потом протяжно: — Stupide creature solitaire.

— Как ты думаешь, что с нами происходит после смерти? — спрашиваю я.

Она давится хохотом:

— Ты что, больная? Какая вообще разница?

— Никакой.

Молчание, а потом она глубоко и протяжно вздыхает:

— Мне кажется, мы попадаем туда, куда заслужили, а уж это только Богу решать.

После этого молчит, и я тоже.

Потом, когда она носом вперед пьяно ныряет в койку, я приношу стакан воды (которая снова течет из крана) и ставлю ей на тумбочку. Остальные тоже разбрелись по койкам, но я пока не ложусь, а выхожу на опустевшую палубу. На вахте Бэзил, я вижу: он курит на носу, обратившись лицом к берегу на случай появления других судов. У меня нет ни малейшего желания приближаться к нему и получать очередную порцию яда, а потому, по