Миграции - Шарлотта Макконахи

Телефон позвякивает — там десятки пропущенных звонков и сообщений. Все от Найла, и я холодею от страха, потому что обычно он так не делает, не звонит, если не случилось ничего плохого.

Откликается он после второго гудка.

— Привет, милая.

— У тебя все хорошо?

Недолгая тишина. Потом:

— Ворон официально объявили вымершими.

Воздух толчком покидает мои легкие. Паника разом утихает. Больше никакой погруженности в себя, при мне остается только память о моих двенадцати друзьях, которые протягивали мне с вербы свои подарки. Меня захлестывает безбрежная печаль — и все же тревога за мужа ее пересиливает. Я знаю, как это на него подействует, как уже подействовало.

— Семейства corvidae больше нет, — говорит Найл. — Единственной хищной птицей оставалась пустельга, но последняя умерла в неволе месяц назад… — Я слышу, как он качает головой, как ему изменяет голос. Слышу, как он пытается собрать то, что от него еще осталось. — Восемьдесят процентов диких животных вымерли. Предсказывают, что остальные исчезнут в течение десяти — двадцати лет. Сельскохозяйственные останутся. Они выживут, потому что нам необходимо набивать желудки их плотью. Останутся и ручные звери, потому что они помогают нам забывать о других, о тех, которые уходят. Наверняка выживут крысы и тараканы, но люди по-прежнему будут морщиться, увидев их, и пытаться их истребить, как будто те ничего не стоят, хотя и они, блин, настоящее чудо. — В горле у него слезы. — А вот остальные, Фрэнни. Все остальные. Что будет, когда погибнут последние крачки? На земле больше не останется таких же храбрецов.

Я выжидаю, чтобы убедиться, что он закончил, а потом спрашиваю:

— Мы что-то можем сделать?

Он вдыхает, выдыхает.

— Не знаю.

Он и раньше говорил со мной о точке перелома. Точке, где кризис вымирания ускорится, где начнутся перемены, которые окажут непосредственное влияние на жизнь людей. В голосе его я слышу, что мы дошли до нее.

— Нужно что-то предпринять, — говорю я. — И ты это знаешь лучше всех остальных. Что будем делать, Найл?

— В Шотландии есть один заповедник. Они всё это предсказали много десятилетий назад, стали вырабатывать в некоторых видах повышенную резистентность, создавать новые ареалы, спасать тех, кто живет в дикой природе.

— Тогда едем в Шотландию.

— Ты поедешь со мной?

— Уже еду.

— Чем тебе не нравится в Йеллоустоуне?

— Слишком одиноко без тебя.

Он не повторяет моих слов. Всегда повторяет, но не теперь. Только произносит:

— Мне кажется, еще одного раза я не выдержу. И я ему верю.

— Я еду домой, — говорю я ему. — Ты меня дождись.

ИРЛАНДИЯ, ТЮРЬМА В ЛИМЕРИКЕ.

ДВА ГОДА НАЗАД

— Эй, Стоун, проснись.

Не хочется. Во сне я создала себе тюленя и смотрела, как солнечный свет пробивается сквозь воду.

Открыв глаза, вижу Бет, нашу камеру, и все тепло немедленно исчезает.

— Проснись, говорю. Одного поймали.

— Кого одного? — спрашиваю я, но она уже отошла в сторону.

Я угрюмо встаю и следом за ней иду в комнату отдыха. Нынче утром все женщины сгрудились у телевизора, и все охранники тоже — даже они.

Передают новости.

«На Аляске обнаружен и пойман серый волк-одиночка — к большому удивлению ученых, считавших, что волки вымерли. О его существовании властям сообщили после того, как он начал уничтожать скот к югу от въезда в Арктический национальный парк-заповедник. Специалисты объясняют такое поведение тем, что его естественный ареал обитания и источники пищи уничтожены, однако не могут понять, как это единственное животное — кстати, это самка — так долго могло существовать в одиночестве, не обнаруженным».

Я придвигаюсь ближе, чтобы видеть экран, внутри у меня все сжимается и ускоряется. Она — тощая, жилистая и прекрасная. Ее посадили в клетку, и мы все вместе смотрим, как она меряет ее шагами и смотрит на нас с такой невозмутимой мудростью, что я содрогаюсь.

«Фермер, лишившийся скота, потребовал уничтожить животное, однако это вызвало такое громкое и единодушное возмущение общественности, что вмешалось правительство штата и запретило убивать волка — полагают, что это последний экземпляр на Земле. Ее перевезут в заказник для вымерших видов в Эдинбурге, там о ней будут заботиться зоозащитники. По слухам, чтобы посмотреть на самого последнего волка на земле, в Эдинбург съезжаются посетители со всего мира.

Пользуясь случаем, напомним, что если вы или кто-то из ваших знакомых решит посетить один из последних сохранившихся на земле лесов, лучше встать на очередь немедленно, потому что существует опасность, что срок ожидания может превысить срок жизни оставшихся лесов».

Я едва слушаю диктора, утонув в черных глазах волчицы. Вижу ее в 388, где работают преданные своему делу, пусть и отчаявшиеся ученые и волонтеры; знаю, что там ее будут любить. Вот только размножиться она не сможет даже в неволе, и меня все же мучает вопрос, не лучше ли позволить ей прожить свою одинокую жизнь на свободе. Меня не оставляет мысль, что ни одно животное нельзя сажать в клетку, ни за что. Такой участи заслуживают только люди.

ШОТЛАНДИЯ,

НАЦИОНАЛЬНЫЙ ПАРК КЕРНГОРМС, БАЗА 388.

ШЕСТЬ ЛЕТ НАЗАД

Люди, которые живут и работают в заказнике для вымирающих видов, делятся на две категории. Первые искренне и раздражающе оптимистичны. Вторые злы на весь свет, и ничто другое их уже не интересует.

Найл — единственный из них, кто оказался примерно посередине. Я говорю «них», потому что на базе нет ни единого человека, готового хоть на минуту сделать вид, что я — из их числа. Вся моя работа — готовить и убирать, а для ученых это занятия ничтожные. Они — люди на удивление упертые. Как им и положено. Они ведут войну за то, чтобы мир не схлопнулся.

В аэропорту Эдинбурга нас встретила молодая пара; вели они себя так, будто появление Найла — это второе пришествие Христа. На базе все читали его работы и знают их досконально — постоянно упоминают на собраниях. (Я в курсе только потому, что Найл иногда приглашает меня, и я участвую в них, надувшись от гордости.) Неделю мы провели в их штаб-квартире, а потом нас отвезли в Национальный парк Кернгормс: там находятся заказники для диких животных, и воздух там