Империи песка - Дэвид У. Болл

Эти слова заставили Этьена улыбнуться.

– Да, господин полковник. Они в этом убедились. Поняли, что я на позиции. У нас была еще и митральеза, но никто не умел из нее правильно стрелять.

Перед войной Жюль видел это орудие в действии. Устрашающее, бьющее точно и наверняка. За его основу была взята картечница американца Гатлинга. Митральеза намного превосходила все, что имелось в арсенале пруссаков, разрабатывалась в обстановке строжайшей секретности и поступила на вооружение накануне войны. Неудивительно, что на фронте лишь немногие подразделения умели пользоваться всеми ее преимуществами.

– И все-таки сколько-то пруссаков мы из митральезы угробили. Это я точно знаю. Но потом стало темнеть, а в темноте особо не повоюешь. Нам говорили, что против нас стоят тридцать немецких рот. Первая и Вторая армии, прячущиеся в лесу, на другой стороне ущелья. Ей-богу, мы вломили и им, пока их артиллерия не начала стрелять. А после, – Этьен покачал головой, – пруссаки поперли на нас. Лезли на наши позиции, окружали со всех сторон. Еще и дым повалил. Деревья загорелись от прусских снарядов. И вот тогда… – Парень замолчал, затянулся и выпустил струю сигарного дыма. – Вот тогда, господин полковник, я завалил пруссака. Это я видел собственными глазами и потому знаю. Он наскочил на меня. Думал, захватит врасплох. Но я видел, как он приближается. Стрелять уже времени не было, и тогда я ударил его штыком. Проткнул, как свинью, в тот самый момент, когда он наскакивал. Он понимал, что сейчас помрет. Я держал его на штыке и чувствовал… чувствовал, как он корчится.

Этьен тяжело дышал, вновь переживая поединок с пруссаком, однако испытывал не ужас, а гордость. Он сделал то, чего от него ожидали, заплатив полторы тысячи франков. Штык его винтовки нашел и прикончил жертву Этьена.

– Я видел его глаза. Испуганные. Рот у него был открыт. И язык его я видел, распухший. Он шевелил языком. Похоже, пытался что-то сказать. Только он как будто подавился, и его вывернуло прямо на меня. Это последнее, что я видел; в смысле, когда его вывернуло. Я его и прикончить не успел, когда прилетел снаряд. Я слышал, как тот летит. Думаю, если бы не пруссак, которого я приканчивал, меня бы убило на месте. А так большинство осколков досталось ему. Пруссака отшвырнуло от меня. Но знаете, господин полковник, я уверен: его все-таки убил я, а не снаряд. Уверен.

Чувствовалось, для парня эта разница очень важна, и он не раз думал о своей победе. Никакой снаряд, особенно прусский, не мог лишить Этьена его победы.

– Я тоже уверен, что это ты, – подбодрил его Жюль. – После штыковой раны не попрыгаешь.

Этьен энергично закивал, воодушевленный подтверждением его заслуги полковником.

– Нет, господин полковник, он больше не прыгал. Снарядом его отшвырнуло, но и мне досталось. Глаза мне разнесло. Один сразу вдребезги, а второй, чувствую, на жилах болтается. Я как понял, что это, тут же его на место запихнул, но вряд ли этого было достаточно. Сомневаюсь, что я теперь хоть что-то увижу.

Лицо Этьена помрачнело. Жюль видел, что парень находится на грани. Еще немного, и он зальется слезами, закричит или как-то еще выплеснет свою душевную боль. Этьен на мгновение напрягся, словно собираясь открыть внутренние шлюзы, но прошло несколько секунд, и напряжение спало.

– Я провалялся в лесу всю ночь. Ни разу сознания не потерял. – И вновь в голосе Этьена звучала гордость. – Обвязал рубашку вокруг ноги. Ногу уже не видел, но чувствовал, что ее тоже разнесло. Вот так валялся ночь напролет и слушал. Это все, что я мог делать. Повсюду рожки трубили. На холме и вокруг, отчего собаки начали лаять. Лают, словно друг другу рассказывают про недавний бой. По всему лесу лай стоял. Целую ночь не умолкал. Потом я услышал, что где-то рядом говорят по-немецки. Я изо всех сил притворился мертвым, поскольку знал: увидят пруссаки, что я жив, убьют. Наверное, они и впрямь меня за мертвого приняли, если никто не остановился. Пруссаки бегали и бегали рядом. А когда сражение закончилось, вокруг такой гвалт поднялся. Крики, стоны, вопли. Да, господин полковник, это было хуже того, через что я прошел, если собрать вместе. И это продолжалось, не смолкая. Я рта не раскрыл. В смысле, ни слова не произнес, не закричал, не заплакал. Даже когда мне ногу оттяпывали, господин полковник.

Пока Этьен рассказывал, Жюль сражался с чувством острой неловкости, охватившей его. Этот шестнадцатилетний мужчина, а по сути еще ребенок, этот солдат-заменитель, необразованный, кое-как обученный за три недели азам воинской науки, участвовал в войне, в которой полковнику де Врису участвовать не довелось. Этьен искал врагов, храбро противостоял им и заплатил огромную цену. И тем не менее парень с почтением смотрел незрячими глазами на господина полковника и робел в его присутствии, что делало Жюля жалким обманщиком. Он чувствовал себя униженным перед этим ребенком. Он чувствовал себя мошенником.

– Я горжусь тобой, рядовой. Ты служил с честью и выполнил свой долг. Это все, что способен сделать мужчина. Ты хороший солдат.

Этьен раздулся от гордости:

– Господин полковник, мне сказали, что меня наградят медалью. Дадут нашивку или что-то в этом роде. На месте их не хватало, но капитан сказал, в Париже мне дадут.

– Это правда. Ты получишь нашивку.

– Бьюсь об заклад, господин полковник, у вас нашивок полным-полно, – сказал Этьен. – Может, вы разрешите мне дотронуться хотя бы до одной, чтобы… чтобы почувствовать.

Жюль скосил глаза на свой порванный мундир. Его медали, нашивки, все символы его прежней жизни, все знаки отличия, говорящие о его достижениях и доблести, даже его пистолет и сабля были отобраны капитаном Делеклюзом и его головорезами. Остались лишь дыры. И потому третий раз за день он поймал себя на том, что говорит Этьену полуправду. Нет, попросту врет, рассказывая слепому и увечному парню нечто более удобное, чем правда.

– Этот мундир у меня без нашивок.

– Я понимаю, господин полковник, – закивал Этьен. – Думаю, рядовым все равно дают другие нашивки.

Парень докурил сигару и швырнул окурок на дорогу. Жюль выгреб из кармана остатки сигар и вложил в ладони Этьена:

– Бери. Они тебе помогут скоротать время.

Около полудня они покинули дорогу, вьющуюся по берегу Марны, и свернули на ведущую к Парижу. Там было людно и шумно. В облаках пыли двигались повозки с грузами и беженцами. Был прекрасный солнечный день позднего лета с синим безоблачным небом и приятным ветерком, шелестящим в листве деревьев. Казалось, природе нет дела до взбудораженных человеческих потоков. Стали появляться всадники,