Прощай, Анна К. - Лера Манович

ты и от этого получала удовольствие. Я видела тебя расстроенной всего один раз. В тот вечер, когда ты говорила про ворону. И один вопрос застрял во мне. Я могу задать его тебе сейчас, в конце поздравления. Но ты ведь и не поймешь, о чем речь. У тебя озеро, столетние деревья и муж, который ослепительно улыбается одним глазом, потому что у него вылетело одно стекло из темных очков и ему это кажется офигенно смешным. Он хохочет и обнимает тебя за плечи. Поздравляю тебя, Анна К., это был долгий и запутанный путь к счастью. Но почему ты стоишь посреди этого счастья с тем же выражением лица, как тогда, в этнографическом музее? Понимаешь ли ты, Анна К., что ты получила от жизни все, что могла получить, просто перемещая себя между банками с уродцами, просто не отличая красивое от уродливого, горе от счастья?..

Однажды ты мне сказала, что у меня отличная дочь и, если все ее родственники перемрут, ты с удовольствием ее удочеришь. Мы тогда долго смеялись над этой шуткой. Честно говоря, я так и не поняла, что ты за человек. Я совершенно ничего не поняла. И поэтому все-таки хочу спросить. Всего один дурацкий вопрос: «Кто умер раньше, ворона или тот неизлечимо больной парень?»

Впрочем, не отвечай. Мне все равно не разгадать тебя, Анна К. Я гляжу на твою жизнь и пытаюсь удержать равновесие. А ты просто танцуешь.

Бас

– Надо их намазать специальным соусом. Моя мама всегда так делает, – сказал маленький засранец.

– У меня все равно не получится так же хорошо, как у твоей мамы.

– Почему?

– Потому что твоя мама – домохозяйка.

– А ты кто?

Мне не хотелось быть пафосной, и я сказала:

– Пока не знаю, кто конкретно, но точно не домохозяйка.

Все равно прозвучало пафосно.

– И сколько же тебе лет? – ехидно спросил засранец.

– На двадцать шесть меньше, чем твоему отцу.

Засранец быстро считал.

– Ты папе в дочери годишься.

– А ты во внуки. И что с того?

– Мама говорит, ты его не любишь. Ты любишь его деньги.

– Ха-ха. Твоя мама не хуже меня знает, что твой отец тот еще скряга. Мне бы хотелось любить деньги. Но я вынуждена любить твоего папашу.

– Мама говорит, ты выйдешь за него замуж и приберешь к рукам его денежки.

– Черта с два. Не пойду я за вашего папашу, – я села на стул и закурила, закинув ноги на стол. – У меня есть свой собственный небедный папаша, который рано или поздно окочурится.

– Мама говорит, ноги на стол класть нельзя.

– Слушай, иди в жопу.

В целом мы неплохо ладили. До тех пор, пока засранец не притащил в мою постель, точнее, в постель мистера Томаса, в которой лежала и я, эту рыбину. У меня есть пунктик: белье должно быть чистым, идеально выглаженным и ничем не пахнуть. Иначе чесотка начинается по всему телу.

Хорошо еще, что мы с мистером Томасом не трахались. Вообще-то собирались, но в последний момент поругались из-за какой-то хрени. Если быть точным – из-за того, что мистер Томас все время кашлял мне в голову. Как только мы прилетели, у него начался дикий кашель. Начался и начался, лежи и кашляй себе в сторонку. Но у мистера Томаса хреново с эмпатией, когда он болеет. Поэтому он как лежал на подушке, так и начинал бухать мне прямо в ухо. Хорошенькое дело, только человек задремал, как ему начинают бухать в ухо.

– Слушай, – сказала я Томасу. – Наверное, тебе стоило жить с ровесницей.

– Это почему? – спросил он сквозь кашель.

– Женщины в твоем возрасте уже глуховаты. Кашлял бы ей в голову и в другие места.

– А женщины в твоем возрасте туповаты, – сказал Томас. – Но я подумаю над предложением.

Только дуры обижаются, когда их обзывают дурами. Меня больше раздражает, что мистер Томас все время хватает мое полотенце. Он считает, что если у нас любовь, то должно быть все общее: полотенца, зубные щетки, постель. А мне кажется, это нарушение личного пространства. К тому же у мистера Томаса мелкие бородавки на шее и под мышками. На хрена мне с мистером Томасом общие бородавки? Тем более что я как только увидела его сынка-засранца, так сразу поняла: наши отношения долго не протянут.

Короче, лежим мы в постели, мирно переругиваемся, и тут я слышу, как по лестнице с дикими воплями несется засранец. Как будто его змея укусила. Без стука врывается в нашу спальню, в руке леска с крючком, а на крючке болтается огромная рыба. У рыбины разинутый рот и удивленная морда. И все равно она выглядит умнее, чем Томас-младший.

– Папа, смотри! – орет засранец, подбегает к нашей кровати с моей стороны, потому что со стороны мистера Томаса стоит тумбочка, заставленная лекарствами и прочим дерьмом для престарелых, и начинает трясти рыбиной прямо надо мной.

С рыбы течет склизкая дрянь, и я, перебравшись через мистера Томаса, выскакиваю из постели. Мистер Томас смотрит на рыбу и блаженно улыбается. Засранец трясет рыбиной над моей подушкой.

– Твою мать! – кричу я. – На хрена ты ее сюда притащил?

– Это огроменный бас! – кричит мистер Томас. – Мы таких еще не ловили!

– Я только белье застелила! – ору я.

И тут засранец, словно бы случайно, роняет рыбину на мою подушку. Клянусь, он специально это сделал!

– Пошел вон! – ору я.

Но засранец просто меня не слышит. Зато меня слышит мистер Томас и смотрит на все, оценивающе прищурив глаза. Знаю я этот взгляд.

– Клянусь, он сделал это специально! – сказала я мистеру Томасу, кромсая плоскогубцами краба.

Мистер Томас покупает крабов, и они вечно тухнут в холодильнике. Приходится доедать мне, хотя я все эти морепродукты, которые протухают, не успеешь сходить в сортир, терпеть не могу.

– Ерунда. Рыба сорвалась с крючка.

– Ага, именно над моей подушкой.

– Он на такое не способен.

– Зачем ты ему вообще разрешаешь таскать рыбин в дом? Потом вонь и скользкие полы.

– Это наша старая традиция: если ловится что-то большое – он всегда приносит мне показать.

– А просто позвать тебя на веранду нельзя?

– Вот за что я не люблю баб. Первое, что они пытаются сделать, когда появляются, – сломать традиции.

– Ты первый сломал эту традицию, когда бросил жену.

– Я ее не бросал.

– А как быть с моей традицией спать в чистой постели и пользоваться своей личной зубной щеткой?

– Это не традиция.

– А что же?

– Мелкие гигиенические привычки.

– А то, что ты даже в