Дом из парафина - Анаит Сагоян

Сандрик выдохнул и сорвал платок.

– Ах, так это все же ты!

– Ну знаешь ли… – с досадой начала я, комкая пальцами свитер на его груди. – Что за.

– Ну давай, беги! – И он даже не дал мне вдохнуть воздуха, снова обхватив руками.

А потом Сандрик отпустил меня и просто лег на прошлогоднюю листву, раскинув руки.

* * *

Мы возвращались назад вечером, когда уже стемнело и на вершине бункера стало холодно и неуютно.

– Оставим велики и пересядем на электричку, окей? – начал Сандрик, крутя педали рядом со мной.

– Прекрасно. И далеко пункт приема?

– Нет, рядом с эс-баном. Ты же голодная?

– Очень. По фалафелю? Поедим на мосту.

– Интересно, а я храплю? – спрашивает Сандрик то ли всерьез, то ли потехи ради.

– Мне это еще предстоит узнать.

– Так давай же узнаем об этом вместе, – торжественно объявил он, отпустив на секунду руль.

– Ты сейчас забыл преклонить колено!

А потом я увидела того упоротого парня. Мы приближались к станции эс-бана, а он то выкрикивал нечленораздельные слова, то перекрывал путь прохожим.

Мы уже почти объехали его, как он вдруг вцепился обеими руками в корзину моего велосипеда и рывком потянул его вбок. Велосипед на скорости занесло, и я едва удержалась от падения. А незнакомец с вызовом смотрел мне в глаза и смеялся, продолжая крепко держаться за корзину.

Сандрик тут же затормозил, спрыгнул с велосипеда, который без опоры мгновенно повалился на асфальт, и первое, что я отчетливо запомнила, был резкий удар в лицо чужаку. Сандрик схватил его за воротник и, грубо встряхивая, потянул вверх. Тот в ответ ухватился за Сандрика, и оба теперь пытались свалить друг друга на землю.

– What’s your problem, man? Wanna fight? Huh? Wanna fight?[26] – только и повторял чужак и стеклянным взором таращился на разъяренного Сандрика. Когда Сандрик силой принуждал его извиниться за свой поступок, тот лишь повторял заученные английские фразы в ответ.

Я некоторое время тщетно оттягивала Сандрика в сторону, а потом перед глазами вдруг всплыла мама.

– Ну поешь чего-нибудь. Что сидишь? – устало проговорила она, лежа на диване, и, повернувшись на другой бок, уткнулась в стену.

– Мам, я недавно совсем ела.

– Доведешь себя до анорексии.

– О господи. Мам, какая анорексия? Я утром ела мясо, а днем – сыр. Пол-упаковки умяла. Просто успокойся.

– Ну поешь чего-нибудь. Я же плохого не пожелаю.

– Мам, ты меня не слышишь.

– Вот, вчера в киоске говорят: мол, Мария со школы рано выбежала. С Костей куда-то умотали. Все в школе к экзаменам выпускным готовятся, а Машенька наша целоваться убежала.

– Однако по всем экзаменам у меня «отлично». Почти, – чинно отвечаю я, споткнувшись на последнем слове.

– А целоваться, небось, и правда тогда убежала. Не напридумали же.

Я на секунду растерялась.

– Ну убежала. И почему сразу целоваться? – отвечаю, уставившись в пол.

– Ты у меня тут смотри! – Мама вдруг резко обернулась, угрожающе подняла палец. Но угроза ее показалась мне довольной жалкой, совсем не впечатлила. – Смотри, мать-малолетка мне на шею не нужна!

– Это от поцелуев детки рождаются? – иронизирую я.

– Ты знаешь, от чего они рождаются. И точка. Все парни вокруг только и думают о том, чтобы развлечься. Никто не умеет любить. А ты себе любовь насочиняла, дурочка! – Мама укрылась пледом почти с головой и тяжело вздохнула. Я не любила эти вздохи: после них начинались причитания и обиды. – Папка твой наобещал мне в свое время горы. Помню, сидим мы у воды, а он мне наше будущее описывает. В ярких красках. Я, дура, поверила. И влюбилась. А вода все его обещания и смыла, волна за волной.

– Погоди, мам. Ты же влюбилась, а потом поверила? Или поверила и от этого влюбилась?

– Какая разница? – удивилась мама. – Так вот, поверила я, влюбилась. И пропала. Застряли мы здесь с тех пор.

– Я очень скучаю по папе, – говорю честно. – «И по тебе», – прозвучало в моей голове.

– Я тоже по нему скучаю. Некому выговорить всю эту тоску. Он вот раньше послушает меня, вздохнет… головой качает и чай свой попивает. Молчит. Но слушает. А ты даже слушать не хочешь.

– Почему? Я вот слушала тебя все это время. Хочешь, тоже буду вздыхать, головой качать? Чай пить.

– Ну поешь чего-нибудь.

Перед глазами стал снова прорезаться темный, пыльный Берлин. Я тихо попросила Сандрика оставить чужака в покое. К нам подбежал еще один парень и стал их разнимать.

– Слышишь, Bruda[27], оставь его! – начал он по-немецки с выраженным турецким акцентом. – Видишь, он уже готовенький? Дай ему уйти. Утром он не вспомнит ни тебя, ни драку. А тебя арестуют.

– Отвали, не вмешивайся! – заорал Сандрик и резким движением, которого не ожидал упоротый чужак, бросил его на землю.

Турок оттолкнул Сандрика в сторону, закинул руку ему на плечо и стал спокойно нашептывать:

– Bruda, это тебе будет плохо, если полиция подоспеет. Не ему! – Он кивнул на лежащего на земле типа. – Тебе! – И по-свойски ткнул Сандрика в грудь.

– Моя девушка могла упасть и разбить голову! – не унимался Сандрик.

– Но она же не упала. Значит, тихо и спокойно едешь себе дальше. У него – ни прописки, ни документов. С ним ничего не смогут сделать. Даже не посадят. Он для полиции – пустое место. Его не существует. А тебя – да без раздумий задержат. Ты же существуешь. Тебе это нужно?…

Как-то раз мы с мамой не поладили. Это было в канун Нового года. Папа был еще с нами. Мама суетилась, что-то готовила, а потом вдруг как исчезнет на полдня в спальне. Захожу: она лежит.

– Мам, – говорю, – я уже везде прибралась. Кафель в ванной вымыла. Полы тоже. – Стою у двери и жду ее реакции.

– А папа что делает?

– Лампочки наконец починил. Елка теперь горит.

– Ну вот и молодцы, – безразлично отвечает мама.

– Там… – не знаю, как начать, – курица полуготовая. Ты утром просто выключила газ, оставила ее и ушла.

– Да вот решила: немного передохну и продолжу.

– Тридцать первого декабря в девять вечера? Зачем мы звали гостей? – И я взволнованно засуетилась, уже забыв о маме. – Нужно что-то быстро придумать, приготовить!

– Значит, мать все портит? Значит, такие вот вы вдвоем герои: лампочки починили, полы отмыли? А я только и делаю, что лежу?

– Мам, ты провела здесь, закрывшись от нас, весь день. из-за. какой-то нестоящей фигни. Что