Музейная крыса - Игорь Гельбах

то, чем все это кончилось, – добавил он, не вдаваясь в детали. – Ты пойми, Коля, – продолжал он, – все катится к чертовой матери. Очень много людей уезжает, причем это не только евреи из Прибалтики. На выезд подают все кто угодно, и их отпускают. А потом люди просто побегут. А те, кто остается, хотят делать деньги. Так что скоро все это зашатается и рухнет, а потом у нас окончательно поменяют законы, ведь уже идут разговоры об экономической либерализации. А когда наличие у людей больших денег перестанет быть преступлением, все начнет меняться с еще большей, с огромной скоростью. А люди наши к этому не привыкли: ни к деньгам, ни к свободе. И безумства русских купцов покажутся сущей чепухой против того, что случится с нами. Ибо во времена русских купцов над ними было еще много чего, а теперь останутся только жандармы и бандиты. И даже если все они начнут бегать по церквам и ставить свечки за упокоение душ убиенных членов царской семьи, ничего от этого не изменится, никакого покаяния и перерождения не наступит, попомни мои слова. Вот только смесь из этого возникнет просто адская, и в этом ты еще убедишься.

Завершив сию тираду, дед поднялся и направился в спальню, сказав, что ему надо очистить покрывшиеся патиной головки медных винтов в секретере, за которым он иногда писал письма, впрочем, в последние годы случалось это весьма редко. Головки медных винтов, однако, продолжали регулярно покрываться патиной, и дед время от времени сдирал ее наждачной бумагой.

Вскоре он выглянул из спальни в гостиную, где я просматривал газеты, и поманил меня рукой.

– Иди сюда, – сказал он, – я тебе кое-что покажу.

Когда я вошел, он задернул портьеру, включил свет и, подойдя к секретеру, открыл дверцу на старых медных петлях, которые он тоже иногда чистил от патины. Вооружившись ножом для разрезания бумаги, дед повернул один из медных винтов на пол-оборота против часовой стрелки, после чего из казалось бы плоской деревянной панели выдвинулся тайный ящичек. Выскочил он внезапно между другими ящичками, обозначенными ручками.

– Подойди ближе, – сказал дед, – и посмотри, что здесь лежит.

В ящичке лежал пистолет; было в нем что-то довоенное, знакомое – скорее всего по хроникальным фильмам.

– Интересно, – удивился я.

Дед взглянул на меня, усмехнулся и сказал:

– Когда нам привезли всю эту мебель из ангара, у меня не было времени ею заниматься. Но позднее я начал приводить ее в порядок, счищать патину, и вот тогда-то и обнаружил этот ящичек.

– И что в нем было? – спросил я.

– Никому не нужные дензнаки 1934 года и вот эти золотые часы, «Павел Буре», – с прозвучавшим в голосе уважением к имени часовщика сказал он, сдвинув указательным пальцем накрахмаленную манжету и глянув на циферблат. – В общем, то, что не нашли во время обыска.

– Какого обыска? – спросил я.

– У предыдущих владельцев. Не знаю, кому принадлежала эта мебель.

– А пистолет?

– Это «беретта», я привез его из Италии.

– Подарок Муссолини? – не удержавшись, спросил я.

– Да нет, – усмехнулся дед, – это подарок Бруно, итальянского инженера. Мы познакомились в Генуе. Он был симпатизант. – И дед негромко, вполголоса напел: – Avanti o popolo, alla riscossa, Bandiera rossa trionferà – «Красное знамя победит» и все такое… Он ненавидел Муссолини, бежал в СССР через Финляндию и работал у меня в бюро. Вскоре женился на полячке, которую встретил в костеле святой Екатерины на Невском. Когда его взяли, эти негодяи хотели, чтобы он дал на меня показания, но он молчал. Об этом я узнал позже. После того как я вышел, мне удалось добиться его освобождения.

– И что же с ним стало, с этим Бруно? – спросил я. – Вернулся к тебе на работу?

– Его выслали в Среднюю Азию, где находилась его жена. А после войны, когда выпускали поляков, тех, кто бежал от Гитлера, он уехал вместе с ней в Польшу, а оттуда домой, в Геную.

– Вы переписывались? – спросил я.

– Никогда, – ответил дед. – Да это и не нужно было. Когда взяли Бруно, я спрятал пистолет в Пушкине. Ну да ладно, все это в прошлом. Он заряжен, полная обойма, и учти, к «беретте» подходят патроны от «браунинга». Он нигде не зарегистрирован. Разве что в Италии, – усмехнулся дед, – но только если там сохранились довоенные архивы. Ты ведь умеешь пользоваться оружием, считай, что он твой, и береги его, неизвестно, к чему это все приведет, – сказал он и твердо, без тени улыбки посмотрел мне в глаза.

– А как же вы? – спросил я.

– У меня есть еще один. Наградной, он остался у меня, – пояснил дед.

– Спасибо, – сказал я.

– Но ты ведь понимаешь, что об этом следует молчать? Да? – спросил он выразительно. – Если тебе когда-нибудь придется воспользоваться им, то потом от него надо избавиться. Лучше всего – бросить в канал.

Он взглянул на меня, помолчал. А затем продолжил:

– И смотри, ты ведь закончил когда-то милицейские курсы, а сейчас такие времена… Кто знает, вдруг ты сможешь стать сыщиком или детективом. Поверь мне, когда у людей появится много денег, на сыщиков будет большой спрос.

– Да? – я не совсем уловил его мысль.

– Пойми, картины, ну то, чем ты занимаешься, будут воровать и подделывать, и воровства, грабежей и подделок будет больше, чем обычно, Коля. Так всегда происходит после войн, революций и больших перемен, уж я-то помню… И не забывай, что Стэн по-голландски означает камень, – добавил он, усмехнувшись.

Я кивнул, и больше мы об этом никогда не говорили.

К тому времени я по его просьбе уже продал с помощью одного из своих милицейских товарищей принадлежавшие контр-адмиралу ордена Ленина, – каждый из них содержал двадцать девять грамм золота высокой пробы. Продал и другие его награды, причем за доллары, в устойчивость которых контр-адмирал верил еще с тех времен, когда подписывал ведомости на оплаченные валютой закупки заграничного радиотехнического оборудования. Мой товарищ был знаком кое с какими людьми, расплачивавшимися за ценные приобретения валютой.

3

Не знаю, удивительно это или, напротив, естественно, но те несколько встреч с Эммой, что случились за это время, запомнились мне больше всего остального. Выезжать за границу стало легко, нужны были только деньги, и в ту пору мне удалось кое-что заработать, посредничая в паре сделок по продаже картин. К тому времени Эмма наконец-то получила американский паспорт и вскоре после этого купила себе квартиру в Яффо, на берегу моря. Сын ее учился в начальной школе в Стэнфорде, где оставались ее отец, мать и брат с семьей.

Впервые я побывал у нее в Яффо, прилетев в Израиль из Амстердама. Внутреннее пространство аэропорта с изображенными на рекламных фотографиях лицами людей, явственно