Письма из Лондона - Дженнифер Робсон

– Я бы не сказала, что это было идиотизмом. Хотя в послании короля чувствовалось немного больше надежды, чем в вашем стихотворении.

– Это очень похоже на вас, – пробормотал он. – Вы, писатели, всегда так романтичны.

Он запрокинул назад голову, она тоже, и они вместе стали смотреть в бесконечный звездный купол, накрывший вечернее небо.

– Наводит на разные мысли, правда? Насколько мы ничтожны. Как мало наши страдания и заботы значат для вселенной. Мы пылинки, и все наши мечты…

– Что наши мечты? – прошептала она.

– Они бессмысленны, верно? На то они и мечты. Я…

Руби ждала и ждала, молчание между ними натягивалось сильнее тетивы лука, и наконец она почувствовала, что больше не вынесет ни секунды.

– Когда вы снова уезжаете? – спросила она. Дурацкий вопрос, потому что он, конечно, ответил бы – скоро.

– Завтра.

– А к Новому году вернетесь? Ванесса так надеялась, что вы…

– Сомневаюсь.

– То, чем вы занимаетесь, опасно?

– Пожалуйста, Руби, не надо.

– Я же не спрашиваю, что вы делаете. Я только спрашиваю, нужно ли мне волноваться.

– Я не стою ваших волнений. Богом клянусь: не стою.

Она протянула руку в темноту, положила ему на колено.

– Это не в ваших силах – вы не можете приказать мне не беспокоиться.

– Вероятно, не могу.

– И что, как вы думаете, будет теперь? – спросила она, возвращая руку на свое колено.

Он, наконец, повернулся к ней лицом.

– Теперь – сегодня вечером? Или теперь – в ближайшем будущем?

– Второе.

– Понятия не имею. Разве что война не кончится в следующем году. Или даже еще через год. Все эти разговоры последних нескольких недель о том, что теперь все пойдет как по маслу, что летом мы устроим парад в Берлине – чистой воды вздор.

– Я никогда не думала…

– Если мы когда и высадимся в Европе, нам придется сражаться за каждый ярд, за каждый дюйм земли. Грядущие годы будут кровавыми, а мы еще даже не начали осознавать всех ужасов, которые происходят с гражданским населением на территории стран Оси. Та статья, что вы напечатали в «ПУ» о нацистской программе эвтаназии – это всего лишь вершина айсберга. Если бы я сказал вам все, что знаю, вы бы перестали спать.

– Беннетт, сегодня Рождество, – взмолилась она, ее сердце сжималось от тревоги за него. Неужели он не может снять груз со своих плеч, пусть хотя бы на несколько коротких часов?

– Я знаю, знаю. Но как я могу найти в себе место для радости, когда я знаю то, что знаю? С какой стати мне переживать о том, что курение может меня убить через двадцать лет?

– Об этом переживаю я, – прошептала она. – А поводы для радости все равно есть и сейчас.

– Назовите хоть один.

– Рождественский пудинг, который на вкус совсем как настоящий. Шарфики ручной вязки. Небо, усыпанное звездами. Друзья, которые вас любят.

– Не надо. Пожалуйста… не надо.

Ответить ему после этого так, чтобы не дрожал голос, было нелегко.

– Что ж, не буду. Но веселого Рождества. Но счастливого Рождества.

Он ответил ей не сразу, а просто сидеть, ждать и думать, что происходит в его голове, было невыносимо. Она встала, собираясь уже поспешить в тепло и беззаботность гостиной, к друзьям, которые ждут их, но почувствовала, как он схватил ее за рукав.

– Руби… постойте. Я прошу прощения.

Он поднялся на ноги и мимолетно поцеловал ее, на миг, не более, прикоснувшись своими губами к ее губам.

– Счастливого Рождества, – прошептал он.

И тут же исчез, проскользнул через штору затемнения и вошел в дом, а она осталась одна в саду, в этом своем перевернутом мире, под защитой одних только звезд.

Часть третья

В «Савойе» вечером в понедельник американские корреспонденты всем подняли настроение, похлопывая людей по спинам и подпевая «О, скажи, видишь ты в первых солнца лучах…»[25] Вечером в четверг не было ни веселья, ни пения. Повисло ощущение, что с этого момента война станет еще более жестокой, что продлится она дольше, чем предполагают люди, что этой стране и Америке может достаться так, что потеря одного-двух крупных кораблей будет казаться мелочью.

Молли Пантер-Даунс,

колумнист газеты «Нью-Йоркер».

(20 декабря 1941)

– 19 –

Апрель 1942

Часы показывали шесть. Был вечер пятницы, конец долгой недели, на которой почти не было хороших новостей, когда зазвонил телефон на столе Руби.

– «Пикчер Уикли», Руби Саттон слушает.

– Руби, это Дэн Мазур. Как поживаешь?

В последний раз она видела своего коллегу из «Америкен» на прощальной вечеринке. Он тогда напился до чертиков и собирался затолкать одну из секретарш в гардеробную нишу. Она почти забыла о его существовании.

– Прекрасно, спасибо. Ты когда сюда приехал? Я так полагаю, ты звонишь из Лондона.

– Конечно. Прибыл пару дней назад. Ну и пароход – ад кромешный. Не понимаю, почему они не наскребли денег на самолет. Но дело не в этом. Я тут в одном занюханном отеле на Кокспур-стрит, черт его знает, где это…

– Возле Пиккадилли, – сказала она ему. – Этот отель должен быть не из самых плохих. За углом наше посольство, а чуть дальше – Уайтхолл.

– Ну, тебе виднее. Я, по правде говоря, пока еще не выходил из отеля. Так о чем это я? Ах да… Митчелл сказал, чтобы я нашел тебя. Сказал, ты можешь меня просветить немного, как тут дела делают. Я знаю, ты сидишь на женских страницах и все такое, но…

– В «Пикчер Уикли» нет женских страниц, Дэн. Я пишу те же статьи, что и все остальные. Я уж не говорю о моей колонке в «Америкен».

– Я бы не брал это в расчет. Во время войны нет места для пустяков. Митчеллу нужно что-то серьезное, а не…

– Я бы не стала называть репортажи о Блице пустяками, Дэн.

– Ну, хорошо, хорошо, успокойся. Я ничего обидного не имел в виду. Так что скажешь? Не хочешь где-нибудь встретиться?

– Как насчет вечера понедельника? – предложила она, поразмыслив. Ей пришлось сжать зубы и напомнить себе, что он коллега и с ее стороны помощь ему будет проявлением простой вежливости и любезности. Не то чтобы он когда-либо был вежлив и любезен с ней. Она вдруг вспомнила, как он один раз с наглой ухмылочкой потребовал, чтобы она налила ему кофе, хотя кофеварка стояла от него на расстоянии вытянутой руки.

– Я смогу уделить тебе время после работы. Неподалеку от тебя есть «Лайонс Корнер Хаус», это на пересечении Ковентри и Руперта. Я буду ждать