Ночные журавли - Александр Владимирович Пешков

В интернате Вася научился играть в футбол. На поле, заросшем густой травой, быстрее других находил мяч, словно гнездо птицы, и легко угадывал подходы к лужайке перед воротами.

Однажды после игры к нему подошла русская девочка: «Ты хорошо играешь! Хочу с тобой дружить!..» Вечером они сидели у реки на бревне. Вася рассказывал ей про стойбище, про любимую собаку, которая начинает радостно скулить еще до его появления из-за пригорка, а он нарочно хлестал прутом по кустам ивы, чтобы пес услышал его как можно раньше. Но девочке было скучно, она как-то умело направила взгляд Васи мимо родного стойбища на ее незнакомую шею, ухо и белую щеку. Вася чувствовал, что должен сделать сейчас что-то взрослое. Он выслеживал в себе это чувство, вернее, юношескую оторопь по всему телу; потом уткнулся во что-то случайное – сливочную щеку, с позором ощущая свой холодный нос:

– Украду тебя и увезу в зеленый аил!

– Вот еще!

На девичьем пальце он заметил колечко-недельку:

– Только приготовь себе медные кольца!

Девушка засмеялась, широко раскрыв глаза:

– Останется след…

Так и осталась в памяти убежавшей косулей, в тот миг, когда трава мягко сходилась, скрывая белый хвостик, скребли жесткие брюшки глазастые кузнечики, а звуки от реки казались непривычно болтливыми…

В институте Вася прослыл душою курса за свое умение создать атмосферу праздника. Перед состязаниями по стрельбе из лука он обкуривал можжевельником – арчином – снаряжение, как это делали его предки перед охотой. И даже тренер не возражал этому ритуалу.

В летние каникулы работал на турбазе инструктором: водил по горам туристов со всего Союза. Тропы его были самые легкие, рюкзаки самые покладистые, палатки самые уютные, а команду «Привал!», скидывая рюкзак, говорил так, что крылья расправлялись на уставшей спине! Вечером у костра – песни под гитару, счастливые лица, луна в зазубринах гор.

Это время так и осталось в памяти: законсервированное и вкусное, как тушенка тех лет!

Только со временем, особенно в конце сезона, стало охватывать его странное чувство тоски. Горы оставались и были по-прежнему родными. Но душа все больше уставала от расставаний.

Возвращался он домой с грустью в тугих черных глазах. А письма, которые писал у раскрытого в тайгу окна и затем посылал в разные города огромной страны, только усиливали чувство потерянности. (Теперь его сын испытывает подобное.)

Отец первым заметил неладное с Васей: привел молодого коня под уздцы, приготовив подарок на свадьбу.

По его воле все и случилось. Жил Вася счастливо, забыв кочевой рюкзак. И только один груз никогда не мог сбросить – тот, что зовется любовью.

Сколько раз предлагал жене: поехали к морю, понежимся! Так нет, мол, на кого хозяйство оставим? Вон корова – и та поняла…

12

Дорога спустилась в лог на краю деревни. Здесь, в уютной низине, поросшей соснячком и вербами, покорно умялось сельское кладбище. В горных деревнях кладбища располагают на неудобице – на земле, не пригодной для пашни. В том была особая неприхотливость предков, а посаженные деревья над могилами скрывали глубину распадка.

Рядом с кладбищенской оградой возвышался высокий крест из нового бруса. Это место – под будущую часовню – огородили жердями. Но там все равно паслись овцы с какой-то благочестивой сиротливостью, будто ожидая своего библейского пастуха.

Возле креста выросла хвойная троица – пушистый кедр в центре, светлая сосна, с одной стороны и остроконечная темная пихта, с другой.

Вася остановился перед кедром, примеривая на него образ Христа. А вот кто отец, а кто дух – каждый раз сомневался. Рассуждал так: сосна – родственник кедра, а вот пихта – не росла в здешних краях, и занесена семечком с Катуни. Ветром или Святым Духом. И все же окончательно не решался поименовать хвойную троицу, оставляя до времени. Чтобы приходить к зеленому алтарю вновь с загадкой в душе.

По Чуйскому тракту неслись машины. Надсадно ревели на подъемах и шуршали колесами на спусках. От асфальта шибал в нос запах старой подошвы.

Заскрипели усталые тормоза. Остановилась машина, заляпанная грязью. Поплыло вниз мутное стекло, выпуская из салона затхлую смесь запахов пива, пота и женских духов:

– Семинский перевал скоро будет?

– Сто километров, – ответил Вася.

Распахнулись дверцы. Туристы вываливались на свежий воздух, как сомлевший холодец из формочки:

– А ближе нету?

Пузатенький мужик в майке, задранной на пузе, как у младенца, чесал локоть. У другого туриста на голых ногах болтались сандалии со спутанными лямками, похожие на раздавленного паука.

Вася всегда рад помочь:

– Маральник есть недалеко.

– Как проехать?

– Три километра за деревней, – показал рукой, загнув ладонь. – И направо в горы. Там есть вывеска!

«Холодцы» переспрашивали несколько раз и все больше таяли на солнце, потом уминались обратно в салон машины. Голое плечо дамы на переднем сиденье торчало отдельно – как зубок чеснока.

Водитель вяло кивал, не глядя на распадок, куда показывали ему. В глазах тягучая муть: опять те же горы и все та же сизая дымка чистейшего воздуха, что так нещадно скрадывает расстояния.

– Там смотрите, – предупредил Вася напоследок, – под горой болотина будет!

– Спасибо. – Дама с опаской потрогала свои запыленные волосы. Тонкие пальцы уткнулись в больной висок. – Болотины нам еще не хватало!..

Машина рванула с места, кутаясь в сизый привычный дым. А Вася пошел дальше.

13

Пройдя немного, остановился возле забора с плакатом: «Дом, баня, отдых».

Окликнула хозяйка усадьбы Зина – полная белолицая женщина с нездешне широким разрезом глаз и нездешне глубоким вырезом платья на груди:

– Чего там спрашивали?

– Дорогу. А ты клиентов высматриваешь?

– Ага, – ответила толстушка весело, не по-деревенски поспешно.

– Вон, лови! – кивнул Вася вслед машине.

Зина махнула рукой:

– И с ними морока, и без них – маета!..

Теперь в деревне многие заманивают туристов: во дворе – плитка, фонарики, ручеек камнями обложен! Домики – как скворечники.

– Вчера с одним клиентом до Семинского перевала каталась! – Зина показала на кургузый джип, стоящий в ограде.

– Сватал, что ли?

– Да подь ты! – засмеялась женщина, сводя ладони на груди розовым треугольником. – Мужик богатый, но квёлый. Третий раз у меня останавливается. А вчера вдруг говорит, поехали, мол, покажу чего-то! Думала, рядом. А он на весь день! Хоть бы платье хорошее одела!..

– Ну, вернул же?

– Что ты меня разглядываешь, как инвентарь какой-то?

– Да гляжу, не убыло