Аромат изгнания - Ондин Хайят

Селене посчастливилось родиться в очень красивом теле, которое она наполняла жизнью изящно и задорно. Наверно, и привязанность Марии к сестре Алисе способствовала нашему сближению, потому что теперь я чувствовала себя свободнее, хоть душа и болела. Я жила исключительно ради Марии все прошедшие долгие месяцы, моей миссией было защитить ее. Эта ежесекундная работа заставила меня забыть о себе. Мы с Марией растворились друг в друге, и я не делала больше ничего, что не было бы связано с ней. Этого хотела бы мама. Мне иногда казалось, что я слышу ее одобрение с облаков, где она теперь жила. Я дала себя изнасиловать вместо сестры, я убила ради нее человека, и все это необратимо изменило меня. Я боролась изо всех сил за то, чтобы она осталась с ангелами и не захлебнулась в дегте. Я билась за это со всей энергией моего глубокого отчаяния, чтобы осталось хоть одно существо на этой земле, ради которого мне хотелось бы жить. Когда я видела, как она оживляется и смеется, слезы переполняли мои глаза, потому что призраки в этот момент улетали далеко-далеко.

Я часто заставала ее за беседой с сестрой Алисой; они говорили, в частности, о святой Терезе из Лизьё. Сестра Алиса очень любила эту святую, и Мария немедленно отождествила себя с ней. Сестра Тереза, ставшая святой в 1925 году, когда папа Пий XI канонизировал ее, произвела на нее большое впечатление, потому что она потеряла родителей в возрасте четырех с половиной лет, а уже в пятнадцать вступила в обитель. Наверно, призвание Марии по-настоящему родилось, когда сестра Алиса подарила ей «Историю одной души», написанную сестрой Терезой примерно в 1873 году. Она дала ей также несколько фотографий Терезы, на которые Мария постоянно смотрела. Она разложила их у своей кровати и украсила сорванными в саду цветами. Сестра Алиса учила ее очень хорошо.

– Мария, вы можете прочесть стихи сестры Терезы? Знаете, те, которые я так люблю?

Мария хлопала в ладоши и повиновалась с самым милым своим видом.

– «В тебе, Иисус, мое все, тучные нивы, бутоны цветов, далекие острова, богатый урожай, мотыльки и радостная весна, поля…»

Глубокий восторг был написан на лице сестры Алисы, и она сжимала Марию в объятиях. Я чувствовала себя одинокой как никогда, не в силах разделить их веру в то, во что не могла теперь верить.

Мария постепенно отдалялась от меня и сближалась с сестрой Алисой со всей присущей ей невинностью. Ей было невдомек, что она мало-помалу отнимает у меня миссию, которую я на себя возложила и в которой черпала силы, чтобы держаться. Делая это, она предоставляла мне жить своей жизнью, той, которая простиралась передо мной и с которой я не знала, что делать. Селена же хватала свою в охапку. Все ей давалось без сучка и без задоринки. Как я завидовала ее легкости, когда она приходила утром в умывальную и широченная улыбка освещала ее лицо, как будто надо было просто радоваться новому дню, пусть даже он пройдет в учебе! Она была готова излучать счастье по любому поводу и никогда не утрачивала своего жизнелюбия, сохраняя его даже в иронии, которую проявляла в любых обстоятельствах. Когда какая-нибудь монахиня ругала нас, мы все опускали головы в знак раскаяния. Но Селена держала свою прямо и строила уморительные рожи, стоило монахине отвернуться, так что у всего класса сразу становилось легче на сердце. Она была способна утешить самую глубокую печаль. Когда сестры отчитывали ее, она ничуточки не пугалась, отвечала им почтительно, но твердо, и все относились к ней с уважением. Была бы я на нее похожа, если бы осталась в моей жизни в Мараше, всеми обласканная? Сохранила бы эту силу, которой обладала тогда? Я не смогла бы этого сказать, но смутно чувствовала, что только исключительная натура в сочетании с жизнью, еще не тронутой несчастьями, может дать человеку столько энергии и веры. Селена была ласкова с Марией и целовала ее каждое утро. Со мной она этого себе не позволяла, видно, чувствуя, что не надо подходить слишком близко. Я держалась на грани дружбы, готовая в любой момент стушеваться. Я боялась чрезмерной близости, разучившись ткать нити человеческих связей, и опасалась, что придется говорить о себе. Эти моменты шальной откровенности, какие может подарить только искренняя дружба, парализовали меня. Я не знала, как ответить на приязнь, которую она мне выказывала. Иногда, встречая ее взгляд в коридоре, я оборачивалась, чтобы посмотреть, кому адресована ее прекрасная улыбка, и удивлялась, не увидев за своей спиной никого. Я краснела, пытаясь улыбнуться ей в ответ, но у меня получался лишь жалкий оскал.

20

В марте погода стала мягче, и снова можно было выходить в сад на переменах, которые Мария, как правило, проводила с сестрой Алисой. Я теперь уходила одна под большие деревья, смотрела на небо и втайне молила дедушку и маму подать мне знак.

Где вы? Думаете ли еще обо мне?

Я чувствовала глубокое отчаяние. В таком отчаянии ничего не хотят и не верят, что можно жить, не задыхаясь каждую секунду.

Однажды утром я поискала глазами Селену, но не увидела ее. Она почти никогда не выходила с нами на перемены, и мне стало интересно, что же она делает. Я решила немного отойти от группы пансионерок. Вдруг до меня донеслись звуки пианино. Мое сердце остановилось: мне показалось, что это играет мама, как когда-то в большой гостиной в Мараше. Я нашла приоткрытую дверь, выходившую в сад, откуда и доносилась музыка. Я вошла и увидела Селену, поглощенную нотами, рождавшимися из клавиш под ее длинными тонкими пальцами. Так вот чем она занималась на переменах! Я слушала ее, и к глазам подступали слезы. Она сначала меня не заметила. Я не решалась подойти, боясь ее смутить. Она была целиком поглощена музыкой, чуть склонилась к пианино, ловя каждую ноту, вырывающуюся из-под клавиш. Я никогда не видела ее такой серьезной, в ней не осталось ни следа легкости, с которой она кружила в танце свои дни. Она играла Первую сонату Бетховена. Казалось, кто-то подбрасывал вверх горсть нот, ловил их и тихонько катал между ладонями. Я закрыла глаза и унеслась далеко от всего.

Я пришла в себя. Она увидела меня в ореоле своей музыки. Улыбнулась мне своей прекрасной улыбкой и заиграла веселую, звучную, заводную сонату, время