Мир всем - Ирина Анатольевна Богданова

Тишина в классе звенела и переливалась от усердия, с каким ученики принялись решать задачу на движение.

Я смотрела на их склонённые головы и представляла, что через несколько лет эти мальчики забудут, что значит бегать босиком по снегу, стоять в очередях, отоваривая карточки, просыпаться от холода, потому что стены в землянках зимой промерзают до инея. Но трудные годы, пока страна поднимается из руин, навсегда останутся в их памяти золотым временем детства с нехитрыми бедами и радостями, крепкой дружбой и соседской взаимовыручкой, скреплённой общими трудностями.

На то, как мы занимались правилами регулировки движения, с завистью глазела вся школа. Подтянулись даже старшеклассники из второй смены.

Сначала я разделила ребят на две группы, предложив стать грузовиками или легковушками. Одна группа «машин» курсировала в одном направлении, другая в другом, а я стояла с флажками и показывала, куда и кому ехать. В одну кучу мешались смех, визг, писк, гудение, изображавшее сигналы автомобиля. Пару раз мы едва избегали аварий зазевавшихся «водителей».

— У-у-у-у, конфеты везу! Дорогу! — весело кричал Саша Амосов.

— А я танк, — низко загудел крохотный, от горшка два вершка, тихоня Лёша Кононов.

И все сразу захотели стать танками и самоходками.

Мне пришлось остановить движение, чтобы сформировать танковую колонну и пропустить её вперёд.

— А я «Скорая помощь»! — громко выкрикнул Коля Леонидов и посмотрел на меня, ожидая, как я отреагирую.

Я подняла вверх руку с красным флажком, призывая к вниманию:

— Товарищи, танки, полуторки и правительственные «ЗИСы», запомните навечно: «Скорую помощь», всегда пропускаем первой. Всегда!

Немного усталые, но радостные, мы разошлись через час после окончания уроков, и я точно знала, что завтра в школу мальчики побегут с удовольствием, а значит, мой учительский день прожит не зря.

* * *

Когда Лена неразборчиво забормотала по- немецки, я не спала. Лежала и смотрела, как за окном неровно колышется лунный свет. Густо-синюю темноту за окном медленно вытесняли розоватые облака с прозрачным диском луны, похожим на расплавленный мёд. Мерное тиканье будильника напоминало о мирном рабочем дне, готовом вот-вот народиться над гладью спящей реки.

— Найн! Найн!

Ленина голова заметалась по подушке. Соскользнув с кровати, я накинула на плечи платок и подсела на краешек её койки.

— Найн, найн!

Мягким касанием я погладила крепко сжатые в кулаки руки с тоненькими запястьями.

— Всё хорошо, Леночка, ты дома. У себя. Сейчас ночь, и все спят. Ты тоже спишь.

Она затихла, но глаз не открыла, и я стала едва слышно напевать ей колыбельную, которую пела мне бабуся:

— Поспи, теплая свеча, до закату не печаль, До закату, до зари, не разбудим никогды.

Звуки плавно растекались по комнате, напоминая шелест ветра в кронах деревьев. Память услужливо перенесла меня в комнату бабушки в Могилёве с мерцающим огоньком лампадки перед иконой и пуховым одеялом с запахом цветущей черёмухи. Рвать черёмуху мы ходили в рощу за городом. Потом бабуся сушила бело-пенные гроздья на подоконнике, складывала их в полотняный мешочек, он назывался сашé, и помещала рядом со стопками накрахмаленного белья.

Как всегда, при мыслях о маме и бабушке сердце рванула острая боль. Как я понимала Лену, казнившую немецкого генерала за сожжённые деревни и убитых детей! Самое сложное не перегоревать горе, а начать жить после него.

Замолчав, я поняла, что Лена не спит.

— Меня давно никто не называл Леночкой. — Она села в кровати рядом со мной. Я накинула ей на плечи край своего платка, и она благодарно улыбнулась: — Спасибо. — Её лёгкий вздох льдинкой на тёплой ладони растаял в воздухе. — Леночкой меня иногда называла соседка-немка в детстве, но чаще она говорила Ленхен, и ещё один человек, мой командир. — Лена надолго замолчала, а когда заговорила, её голос звучал сухо и безжизненно: — Он пропал в Баварии, в американской зоне оккупации. Потом мне сказали, что он погиб.

— И ты веришь?

Она прижалась ко мне плечом:

— Не знаю. Не хочу верить, но боюсь надеяться. Я часто думаю, что если бы меня послали вместе с ним, то я бы смогла вытащить его даже из ада. Но он пошёл один. Понимаешь, на вражеской территории разведчик почти всегда один. Я тоже была одна, даже связника не имела. Оставляла донесения в условленном месте и только по зарубке на коре дуба понимала, что мой отчёт попал в нужные руки.

Я подумала: «Боже, насколько же мне было легче служить: среди друзей, в своём взводе, с переливами гармони в минуту затишья и письмами из дому тем, чьим родным посчастливилось выжить».

Если бы в комнате горел свет, я бы не рискнула произнести то, что пришло на ум, но темнота располагала к откровенности, и я сказала:

— Знаешь, тебе надо помолиться.

— Помолиться? Зачем? — Она усмехнулась одними губами. — Одно время я верила в Бога, молилась, просила, а потом поняла, что всё напрасно.

— Почему?

Я поправила платок, сползающий с плеч, чувствуя под рукой тепло Лениной кожи.

Она резко вскинула голову:

— Потому что Степан погиб, и верить стало бессмысленно.

— А я молюсь за маму с бабусей, за их Царствие небесное, — шепотом призналась я после долгой паузы, и на мои слова луна одобрительно размазала по оконному стеклу блики золотистого света.

Лена вздохнула:

— Молись, если можешь. А я не могу ни верить, ни радоваться.

Я подумала, что после гибели мамы и бабуси тоже долго не могла радоваться, словно бы грудь придавило могильной плитой. Тогда от полного отчаяния меня удержали в седле ненависть к врагу и цель раздавить фашистскую гадину. Я ела, пила, работала, улыбалась однополчанам, но камень в груди лежал недвижимо, до тех пор, пока однажды я не поняла, что после большого горя надо учиться радости так, как первоклашки учат буквы — понемножку, с азов, шаг за шагом. Главное понять, что настоящая радость заключается не в покупках дорогих вещей или повышении по службе — такая примитивная радость легко разрушается и перерастает в злобу. Истинная радость не продаётся и не покупается — она подарена нам синевой небес и полётом птиц в лучах солнца, смехом ребёнка, кипенным цветением яблонь и шелестом опавшей листвы в осеннем лесу, зимними сумерками, когда темно-синие тени простёгивают снежное полотно ледяными иголками — морозно, вьюжно, но ты точно знаешь, что вслед за зимой обязательно наступит весна в нежной россыпи первых подснежников. И неважно, старый ты или молодой, богатый или бедный — истинная радость отсыпана всем одинаково, надо только уметь услышать её и увидеть.