Молния в черемухе - Станислав Васильевич Мелешин

Ну, что ж, работа работой… Каждый день за составление шихты отвечает начальник смены, сталевар обязан следить за правильной завалкой и ведением теплового режима печи.

Да! Все они целой бригадой на плавильной площадке делают одно общее дело. Пусть его называют «перестарком». Когда-нибудь он все-таки женится. А как бы сделать так, чтобы в рабочей семье они знали друг друга насквозь, помогали каждый каждому, чтобы счастье любого рабочего было тоже одним общим делом?!

II

Ах, Рыжакин, Рыжакин! Тихий парень. Вот и ты наконец-то полюбил, нет — влюбился в Веру! Ну и что же? Обыкновенное дело! Все по-разному знают, что такое любовь, и все соглашаются: когда человек любит — он становится еще лучше.

Ты помнишь картину художника: полдень, зной, лежит женщина под тяжелыми яблонями; дунет ветер — и яблоки загремят о планету. Она — мать. Почти спит и держит ребенка за рубашку… Это, конечно, мир… А может быть, это твоя жена спит, а ты на работе?!

А помнишь, ты от доброты, будучи в гостях, убеждал сорокалетнюю Софью Владимировну, которая сознательно не хотела иметь детей: «Рожайте, пока не поздно!» — и тебе было стыдно. Ты был немножко пьян.

Ну, вот ты и полюбил человека — Веру. И ты имеешь право быть на полную жизнь счастливым!

Впервые ты сказал мастеру Морозову:

— Василий Григорьевич! Приглашаю вас и всю бригаду на свадьбу…

А дома доложил:

— Мама! Извини, я женюсь.

В цехе гадали: кто она, какая, как это получилось?!

И рабочие наперебой задавали Рыжакину вопросы:

— Душелюбная, чать?!

— Полы мыть, стирать умеет?

— Отколол Николай номер!..

— Характер покладистый?!

— Красивая, или как?..

Рыжакин смущался. И только Морозов, невозмутимо разогнав столпившихся сталеваров, отвечал за всех:

— На свадьбе узнаем!

Он и сам удивленно качал головой: «Как же так получилось?!»

III

А получилось это так…

Ехал Рыжакин домой со смены. В трамвае рабочий люд оттиснул его к рычагу, которым кондукторша открывает и закрывает двери. Переезжая мост, Рыжакин на выдержал: болели плечи и ноги. Стиснутый и придавленный пассажирами, он устало чувствовал себя титаном, который держит на руках земной шар.

Развернул плечи, сам повернулся — и люди повалились друг на друга.

Ему стало совестно, но иначе он не мог. Сказал: «Извините» и купил второй раз билет.

В это время он и увидел девичье лицо с большими черными глазами. Они смотрели на него с любопытством. Девушка оправила пальто и поглядела на Рыжакина. Он был настолько здоровый детина, что даже одежда на нем казалась короткой. Лицо его скуластое и на первый взгляд хмурое, но серые глаза, чуть навыкате, смеялись, будто всегда удивлены тем, что видят все.

«Великан… — отметила она. — Он даже немного красив…»

«Хороша! Вот бы мне такую жену!» — смело подумал он и улыбнулся ей, позабыв, что уже проехал свою остановку.

Девушка не отвернулась, чуть покраснела оттого, что Рыжакин смотрел и смотрел, не моргая, в ее черные, холодные глаза. Заметил: потеплели.

Она вспомнила, как этот парень на днях в заводской столовой неуклюже брал из окошка раздаточной большими тяжелыми руками тарелку с борщом и не отходил, засмотревшись в ее глаза.

«Вдруг сойдет сейчас — и больше не встретимся?!» — с испугом подумал Рыжакин и, крякнув, подошел поближе. На последней остановке трамвай опустел — остались они двое. Кондукторша догадалась отвернуться и стала считать выручку.

— Ну, что смотришь? — с укором спросила девушка.

Да, это был он!

Рыжакин застеснялся, чуть обиделся. «Уж и посмотреть нельзя».

— С работы еду я.

— Я тоже. Устал? — смеясь, прищурилась она, собираясь выходить из трамвая.

— Как… вас зовут?

— Пора сходить. Верой зовут.

Они вышли вместе и как-то получилось — пошли рядом по одной дороге. Он взял ее под руку. Она не отняла руку, как будто так и надо.

«А что если уже и начинается наша жизнь?!» — подумал Рыжакин, и на душе его стало радостно-радостно, словно они уже давно знакомы и много прожили, и сейчас оба после работы идут к себе домой.

Она шагала степенно, откинув назад голову, повязанную платком, руки засунула в карманы маленькой фуфайки, аккуратно облегающей ее полную и упругую фигуру.

Задумавшись о чем-то, Вера несколько раз споткнулась. Рыжакин крепче прижал ее руку. Они проходили мимо картофельных огородов, которые покрыли зеленью все бывшие пустыри. Вера говорила о том, что урожай в этом году будет наверняка богатый, и вдруг спросила, любит ли он картофель.

Любит ли он картошку?! Этот продукт он ел уже тридцать лет и привык называть его «народной пищей», так же как и хлеб.

— Я вас дальше провожу. Можно?

Вера, не оборачиваясь, усмехнулась, промолчала.

Они шли мимо аккуратных белых домиков, называемых в поселке «особняками», слушали поздний лай дворовых собак, глядели на темные окна.

— Экономят электричество, — сказала Вера и, кивнув головой в сторону домов, добавила: — индивидуальные…

— Это хорошо, — вставил Рыжакин, чтобы не молчать.

— На окраине… — вздохнула Вера и зашагала быстрее.

Они пошли мимо трансформаторной будки, вдоль заборов, повернули через разбитое и разрытое шоссе в переулок, перепрыгивая через трубы и кучи щебня.

Николай молчал. Ему казалось, что он идет в какой-то новый мир, в котором будут только они вдвоем, и им будет хорошо.

В предночной тишине слышались их торопливые, звонкие голоса.

— Вера, кем работаете?

— Поваром в заводской столовой.

— А-а-а… Это ваши борщи всегда недосоленные?!

— Ну ладно, ладно…

Не ее ли он видел в заводской столовой?! Кажется, нет, она ведь повар, все время на кухне — вот ее и не видно…

Остановились. Он взглянул на нее робко и с уважением.

— Ты кормишь нас… рабочих.

Он произнес это без лести, гордясь за нее, крепче сжал ее локоть и полуобнял рукой, как товарища.

Вера улыбнулась, опустила голову. Похвала была ей приятна.

За окраиной тонула в ночном густом дыме тайга, по дорогам шуршали грузовики, а в небе висели спелые летние звезды.

IV

Они встречались каждый день по три раза. Утром в трамвае вместе ехали на завод, в обеденный перерыв он видел ее в окошко раздаточной у горячей плиты, румяную, в белом халате, и вечером, когда шли пешком через заводской мост, чтобы побыть вместе и поговорить обо всем на свете.

Рыжакин знал, что сталевары из его смены уже несколько раз замечали их вдвоем и уже несколько раз махали руками из трамвая, когда он и Вера проходили по заводскому мосту.

Однажды он полушутя (потому что боялся) и полусерьезно (потому что ждал чего-то необыкновенного) доверился ей:

— Все зовут тебя моей