Леонард и Голодный Пол - Ронан Хешин

Леонард решил, что лучше оставить книгу и яйцо на столе Шелли. Одна из ее коллег, Маргарет, бегом вернулась на свое рабочее место, бормоча что-то нецензурное.

— Привет, я…

— Что? Что еще… а ты заткнись, — сказала она, указывая на Грега, но не глядя на него.

— Привет, я хотел спросить, ты не знаешь, где я могу оставить вот это для Шелли. Может, есть какое-нибудь место, где она хранит свои личные вещи?

— А что это?

— Подарки.

— И пасхальное яйцо тоже ей?

— Нет, сыну. А ей конверт. Ну и сыну тоже.

— Давай сюда.

Леонард передал все Маргарет, хотя не был уверен, что поступает правильно.

— Ладно. Спасибо. Так будет лучше?

— Я ее увижу после выходных и передам.

— Хорошо, хорошо. Если не трудно. Будет просто прекрасно. Спасибо.

— Это все? — спросила она, глядя в экран и что-то печатая.

— Все. С наступающей Пасхой.

Леонард повернулся, чтобы попрощаться с Грегом, который, сидя за столом, смешивал белковый коктейль. Грег послал Маргарет «вулканский салют» — жест из «Звездного пути», означавший: «Живи долго и процветай», после чего перестроил конфигурацию пальцев, демонстрируя только один — средний.

— Счастливой Пасхи, Грег, — сказал Леонард.

— Бывай, мистер Энциклопедия. На следующей неделе у нас будет урок истории. Интернет-истории. Не опаздывай!

Леонард собрал вещи, пошел домой и проспал как бревно шестнадцать часов кряду.

На следующее утро, хорошенько отдохнув, он встал с легким сердцем. В нем возникло новое чувство ясности и уравновешенности. Он прошелся по дому, открывая все окна, как Йоко Оно в фильме «Imagine», только на нем была пижама с «огурцами» и оранжевые сабо.

На протяжении прошедших недель дом, в котором он прожил всю жизнь, постоянно вызывал в нем мучительное чувство. Леонард казался себе бездомным, дом предавал его своей пустотой. Но теперь, проходя по всем комнатам, он был готов снова с ним подружиться. Ему снова было в нем хорошо. Везде возникало знакомое, родное ощущение.

Леонард испытал вновь родившееся чувство покоя. Раньше покой ассоциировался для него с идеей счастья, как будто это некое устойчивое состояние, в которое превращается счастье, если оно настоящее. Но теперь он понял, что покой не зависит ни от какого чувства. И этот глубокий покой, поселившийся в его душе, имел минорную тональность. Он был не благостный, но меланхоличный. Это было абсолютное приятие всего существующего, без всяких сиюминутных предпочтений. Груз усилий, направленных на достижение счастья, упал с его плеч.

Прежде чем приготовить завтрак, он вышел в свой заброшенный сад за домом, где последние недели раскачивались пустые кормушки, затянутые паутиной, испачканные птицами. Для дезинфекции Леонард промыл кормушки горячей водой и извлек из кухонного шкафчика упаковку семечек. Насыпал корм до краев и положил несколько комочков жира для крупных птиц, которым не удержаться на узеньких насестах. Потом в порыве щедрости насыпал еще семечек на землю возле кормушек, чтобы менее нахальным птичкам было чем поживиться. Стоя у раковины и наполняя водой чайник, он видел через заднее окно, как две синицы уже вовсю занялись делом.

С завтраком на подносе он направился в гостиную и по дороге взглянул на книжные полки, где горизонтально были сложены книги в бумажных обложках, недавно купленные, но так и не прочтенные. Вертикальное же расположение отводилось для книг прочитанных и понравившихся. Он нашел «Мельницу на Флоссе», которую приобрел несколько месяцев назад, но потом о ней напрочь забыл. Он знал, что читать роман будет трудно, имея в виду возможные напоминания о Шелли, которые там, возможно, найдутся.

Наверху он распахнул дверь в бывшую комнату своей матери и сел на кровать, как делал когда-то, составляя матери компанию за утренней чашкой чая. Комната была опрятной и без излишеств. Из нее уже выветрилась та особая свежесть, которую мать привносила в нее самим своим присутствием и ароматом духов. Вместо этого он почувствовал запах нетронутой повсеместной пыли. На тумбочке у кровати стояла фотография отца, которой мать каждый вечер перед сном касалась пальцами, передавая поцелуй. Леонард еще не разбирал ее вещи, но у него будет много времени, чтобы привести их в порядок и отдать на благотворительные нужды. Мамы действительно больше нет. Они не будут больше болтать о том о сем, не будут вместе заниматься домашними делами. Мысль, что «больше никогда», словно мелодия, проигранная в его сознании, зазвучала в унисон с той грустной внутренней гармонией, которая возникла при его пробуждении.

Одиночество Леонарда стало иным. Прежде это было паническое одиночество, отчаянно подталкивающее его разум к поискам того, за что можно зацепиться и таким образом убежать от себя. Он искал утешения, отвлекаясь на разное — на Голодного Пола, на книгу о римлянах и — больше всего — на Шелли. Теперь Леонард понял, как ему было страшно, с каким ужасом он смотрел на жизнь, готовую его проглотить. И все же он развернулся и взглянул на самого себя. Он просидел до полночи с книгой и в конце концов преодолел свои страхи, которые были не чем иным, как глубокой любовью к матери, хотя раньше он не был готов признать это чувство, чтобы не утонуть в своей скорби.

Леонард легонько погладил подушку и пошел вниз по лестнице, спускавшейся сверху вниз через пространство дома, который, так или иначе, был и в самом деле слишком велик для одного человека. В ближайшие месяцы ему придется принять какие-то решения, но пока спешки не было. Он сел на диван в гостиной, поставил рядом кофе в кружке с логотипом журнала «New Scientist» и открыл «Мельницу на Флоссе» с твердым намерением прочитать за выходные весь роман. Что и сделал.

Глава 23

Пасхальное воскресенье

В пасхальное воскресенье Грейс проснулась с какой-то глуповато-блаженной улыбкой на лице. Накануне Эндрю придумал для нее сюрприз, чтобы отметить последнюю совместную субботу перед свадьбой. Зная, что Грейс любит классическую музыку — вернее было бы сказать, что она любит отдельные хорошие отрывки из сочинений отдельных хороших композиторов, — он купил билеты на Андре Рьё, полагая, что платит за лучшее из лучшего. Услышав об этом, Грейс расхохоталась, но быстро принялась извиняться и сквозь хихиканье и поцелуи заверила его, что это очень мило с его стороны и что она просит прощения за свой музыкальный снобизм, хотя отказываться