Баловни судьбы - Марта Кристенсен

не знал, откуда взялась эта мысль, но неожиданно подумал, что тут есть какая-то связь: пока Клэс ездил к сестре, он не был так агрессивен и злобен, у него словно было какое-то преимущество перед остальными. Мышцы и нервы до предела напряглись. Он сидел, размазывал по хлебу отвратительную желтую массу и ел, размышляя о том, что существует какая-то странная, непонятная связь между тем, как к человеку относятся, и тем, как он относится к другим, между тем, чего люди ждут от человека, и его поступками. И снова ощутил на шее доверчивые руки ребенка.

Через два с половиной часа, ровно через два с половиной часа. Надо же быть таким распоследним слюнтяем и позволять другим решать, что тебе делать. И говорить. И думать.

Ты ведь знаешь, как поступают с предателями, да? Ты ведь не такой дурак, чтобы наколоть нас, верно?

Тихо, беззвучно, злобно.

Я же ничего не сказал, кричало в нем все. Так? Выбора у меня нет, понятно? Так по крайней мере оставьте меня в покое. Я сделаю все, что вы потребуете, а как же иначе?

— Держи! — громко сказал Клэс и протянул ему блюдце с паштетом. — Ешь, Тони Малыш!

— — —

Малышка спала, вокруг было тихо и мирно. Неожиданно он и сам успокоился, на душе сразу полегчало. Он отхлебнул виски и улыбнулся сам себе, этому Аннерсу с бутылкой.

Да, да, все в порядке: он понял, в чем дело, удивительно лишь, почему раньше не догадался. Все так просто, так элементарно просто. Нужно только познать суть происходящего, и тогда самое худшее останется позади и будет легче.

Давно уже ему не было так хорошо, а он-то думал, что будет сидеть и плакаться самому себе. Нет, незачем больше хныкать... мыкать...

Как же там было: «Не надо больше хныкать... мыкать...»?

Старая песенка, он знал ее когда-то. Мелодия помнилась, а слова забылись. Там было не «хныкать», а другое слово, хотя все равно, и так сойдет.

Он напевал про себя, чтобы не разбудить малышку. Не надо больше хныкать... мыкать... Пора закругляться.

Он хотел уехать отсюда. Завтра собирался поговорить об этом с Максом. Ведь факт: он потерпел здесь поражение, самое настоящее, решительное поражение.

Он усмехнулся.

Куда уж решительнее. А работа — она везде есть, не только тут. Разве место менять запрещено?

— Бежать?

Это слово он произнес громко, немного посмаковал его и широко взмахнул рукой: ну и что, пусть будет так, раз уж ты предпочитаешь это слово, мне безразлично, давай не будем ссориться из-за такого пустяка.

Он сделал еще глоток, держа стакан обеими руками, как ребенок держит свою бутылочку.

Итак, уехать. И настраиваться на то, что уехать, возможно, придется и с нового места. И со следующего. Вот оно как, и ничего тут не поделаешь. Кто-то ведь должен расплачиваться за ошибки, собственные и чужие. Янус за свою жизнь наверняка поменял огромное множество мест. Добрый, старый Янус. Он был порядочный человек. Жаль, что ты тогда не познакомился с ним поближе. Сейчас-то уж поздно.

Итак, уехать.

А теперь Улла.

Да, да, теперь о ней. Если честно... Он задумался. Откровенно говоря, все у них полетело к черту, она его больше не любит.

Любит. Ей-богу, странное слово. Слишком уж оно высокопарное и в этой ситуации претенциозное.

Он отмахнулся от него движением руки: сейчас не время для неточных слов.

Нравится — это, пожалуй, лучше... И все-таки... не намного лучше. Не хочет больше спать со мной — вот это самое подходящее.

Потому что...

Нет, это слишком. Пора кончать с этим словоблудием. Можно и остановиться.

По разного рода причинам моя жена больше не хочет спать со мной. А из этого, естественно, следует...

Но я хочу сохранить Лену — о другом и речи быть не может, я ведь больше люблю девочку. Она должна заплатить за свободу, которую получит.

Он сидел, уставившись в одну точку.

А ведь все у них с Уллой было хорошо, и не так давно. И может быть, когда-нибудь снова будет хорошо. Нет, хватит. Не стоит предаваться иллюзиям. Только факты.

Он снова хлебнул виски в надежде, что опьянение вернет ему прежнюю легкость.

Конечно же, им следует развестись. Боже мой, ведь люди всегда расходились и каждый день расходятся. От этого не умирают. А может, умирают?

Послушай, — он со знанием дела объяснял этому тугодуму Аннерсу, который иногда с трудом воспринимает элементарные вещи, — ведь это самая обычная история: один уже не любит, а другой всеми силами старается его удержать. А что в результате? Ничего. Просто он затягивает игру, которая давно уже проиграна. Ясно, что чем раньше кончить игру, тем лучше, это-то ты понимаешь?

Он кивнул: да, да, прекрасно понимаю, но...

Что «но»?

Но по крайней мере имеешь ведь право считать, что когда-то тебе тоже было хорошо. Пусть и недолго. Было все же светлое, хорошее время, счастливый, безоблачный период в жизни. О нем можно вспоминать и радоваться воспоминаниям. Ведь на это-то имеешь право?

Он медленно сделал глоток и пожал плечами.

Ну ладно, так и считай, если это для тебя столь важно. Согласись только, что все уже позади.

Он кивнул и снова почувствовал себя лучше. Ему становилось легче при мысли, что когда-то все было хорошо. И в конце-то концов не ему первому предстоит развод. Каждый день разводятся. И еще вопрос, есть ли такие, кто не пережил этого. Даже среди тех, что остаются вместе. И вообще, можно ли всю жизнь любить одного и того же человека, можно ли требовать...

Нет, «требовать» — не то слово. Ожидать, что можно любить одного и того же человека всю жизнь. Видимо, это просто никому не под силу, как бы этого ни хотелось, как бы настойчиво к этому ни стремились. Может, все дело в человеческой природе? И если эта теория справедлива — он щелкнул пальцами, — то он свое уже получил. Ее верная, преданная любовь — сколько там она его любила? — целых четыре года. Совсем не так плохо. И это тоже факт. Не все факты жестокие и грубые, есть среди них отрадные и приятные.

Он отодвинул стакан, закурил, и приятная усталость разлилась