Удивительные истории о любви - Андрей Гуртовенко

За окном раздался сухой треск выстрелов. Поезд постепенно сбавлял скорость.

14

Отчет о действиях тайшетского партизанского отряда за октябрь 1919 года

«…отряд начал переброску из района близ Тайшета к Красноярску. Двигаясь тайгой вдоль железнодорожной ветки, был проведен ряд нападений на охрану станций. 17 октября группа товарища Федорова разобрала часть железнодорожного полотна. Вскоре был остановлен поезд, оказавшийся санитарной летучкой. В результате боя, длившегося около двадцати минут, охрана поезда была уничтожена. При осмотре вагонов обнаружено более двухсот тяжелораненых, преимущественно офицеров, а также медицинский персонал. Ввиду невозможности их следования вместе с отрядом, было принято решение в плен не брать. В последующие дни, пройдя более пятидесяти километров…»

Дмитрий Карманов

Что-то случилось

Ночью растревожились собаки. Казбек голосил высоко, рваным лаем, начинающимся с глухого рычания и уходящим вверх, в почти щенящий визг. Эльбрус поддерживал друга солидным, басовитым гавом, равномерным и мощным, как большой оркестровый барабан. Включились соседские дворняги, сначала сонно, нехотя, но с каждым новым тактом все более вовлекаясь в перекличку. Проснулись псы с улицы за оврагом, забрехали шарики с другого конца поселка – и вот уже все окрестные моськи и шавки самозабвенно ругались, честили и обкладывали друг друга, соревнуясь в собачьей матерной виртуозности. Последним вступил старый полкан из дома у реки – хрипло и печально. Кирилл выполз из кровати, успокоить Матвейку. Тот, конечно, проснулся, лежал и всхлипывал, размазывая слезы крохотными кулачками. Он всегда плакал именно так – почти молча, вздрагивая и подхныкивая. Так мог бы кашлять маленький дедушка, ссохшийся от старости до невесомости. Памперс сухой. Лоб… Нет, лоб не горячий. Тс-с-с-с. Ш-ш-ш-ш. Спи, Матвейка, все хорошо, это просто собаки. Глупые дурацкие собаки. Вот сейчас получат у меня, и Казбек, и Эльбрус.

Сын успокаивался. А сам Кирилл, продолжая нашептывать, прислушивался. Но не к детским всхлипам. И не к собачьему лаю.

Вот. Вот оно. Точно.

Удар. Приглушенный, но явный. Еще один. И металлический скрежет.

Черт. И чего ей не спится?

Он накинул куртку и шагнул за дверь. Зябко поежился на крыльце, вглядываясь в темноту. Потом нащупал выключатель.

Щурясь на лампочку, подбежали Казбек и Эльбрус. Синхронно замотали хвостами, но обниматься не полезли. Мы не зря, хозяин, говорили собачьи морды. Мы по делу.

Еще удар, сильнее. Она что там, о стенку бьется? Кирилл вздохнул, потрепал собачий загривок и подошел к сараю. Скрипучая дверь поддалась с трудом. Здесь тоже можно было включить свет, но он не стал. Того, что тянется со двора, вполне достаточно.

Тихо. Отчетливо пахло свежей землей. И еще – шерстью, зверем. Когда-то он держал здесь волков. Дурацкая была затея, ничего не получилось. Но вольер остался, крепкий, с железной сеткой.

– Ира! – позвал он.

Подождал, вглядываясь в полумрак за решеткой. И еще раз:

– Ира! Ты где там?

Из угла отделился сгусток тьмы. Приблизился к сетке, на свету превратившись в девушку, тонкую и грязную. Бледное лицо и глаза в глубоких темных впадинах.

– Ира! Чего буянишь?

– Матвейка, – шепнула она. – Матвейка плакал.

– Плакал, – кивнул Кирилл. – Уже не плачет, я успокоил. Ты бы не стучала, собак будишь!

Девушка потупилась, сморщилась, как будто от обиды. Прикусила губу – сухую, заскорузлую от грязи. И снова подняла глаза, полные мольбы:

– Выпусти меня, Кирюш! Выпусти! Пожалуйста… Кирилл отвел взгляд. Только бы не видеть их, этих глаз. Блузка, юбка – когда-то нарядные, выходные, теперь выглядят лохмотьями. Туфель нет… Потеряла где-то? Хотя зачем ей туфли, в клетке-то…

– Опять не ела? – Он кивнул на тарелку в углу. Девушка продолжала ловить его взгляд, словно не услышав вопроса. Коротко, беззвучно всхлипнула, совсем как Матвей.

– Выпусти! Я нужна ему, Кирюш! Я нужна моему сыночку!

Он вдохнул прелый воздух и посмотрел ей в глаза.

– Ты и мне нужна, Ирка… Еще как нужна…

Кирилл помнил все, кроме самого удара. По мнил, как в лоб вылетела маршрутка, обгоняющая фуру.

Как он, взяв левее, чудом проскочил между ними, снеся лишь зеркало. Как там, уже на свободной дороге, хлестанула эйфория: проскочил, жив! И как резко, слишком резко он дал по тормозам – машину повело, потащило боком в кювет и быстро, рывком – в то самое дерево.

Он не помнил удара – лишь тишину после. Лишь искореженный железный бок – тот, куда он пришелся, этот удар. Если бы она была пристегнута, ее не выбросило бы в окно, не швырнуло бы навстречу дереву, не переломило бы позвоночник пополам…

Но кто же пристегивается на заднем сиденье?

Похороны остались в тумане – слезы застилали глаза. Он не смог даже бросить горсть земли в яму – так тряслись руки. Соседские старушки качали головами, укоризненно, но с пониманием – когда ж еще позволено напиться, как не хороня жену. Но Кирилл не пил. Водка была, но зубы, стиснутые намертво, так и не получилось разжать.

Он ушел бы и сам – вслед за ней. Но остался Матвей. Сына нельзя было делать сиротой.

Слезы иссякли. Деревянные мышцы челюстей ослабли. И к ежедневной круговерти – памперс- подмыть-смесь-отрыжка-купать-играть-памперс- подмыть-смесь и так далее – добавился ритуал. Кирилл брал ее вещи и нюхал их.

Он никогда не думал, что на вещах сохраняется запах хозяйки. Постиранные и уложенные, они должны были пахнуть лишь тканью и порошком, но нет – слабый, но отчетливый запах – ее запах, все равно сохранялся. Ее туалетной воды. Ее кожи. Ее пота.

Он раскладывал на кровати ее платья, блузки и лифчики и спал с ними в обнимку, он перебирал их, внюхиваясь в каждую складку, вдыхая тонкий аромат и боясь того дня, когда запахов не останется.

Но этот день так и не пришел.

Наоборот, однажды ночью запах стал сильнее.

Он сразу проснулся. Что-то изменилось. Тот самый запах, запах ушедшей Ирки, вдруг стал ярче, четче и объемнее. И появились другие ароматы – свежей земли, перегноя, травы и еще чего- то явного, но неуловимого.

Здесь, на кровати. У окна. На любимом Иркином месте. Там, куда он вечером клал пахнущие ею вещи. Совсем рядом – протяни руку…

Что-то чернело.

Еще невидимое в темноте. Но именно оно распространяло знакомый и родной, любимый Иркин запах.

Кирилл протянул руку и наткнулся на мягкое. Потряс. Поднялось заспанное лицо.

– Ты чего? – спросила Ирка.

Он не смог ничего ответить. Только сглотнул. И медленно опустился головой в подушку.

Кошмар последних дней, цепко державший его за сердце, вдруг ослабил хватку. Зеркало, кювет,