Мелкий принц - Борис Лейбов

Павловна, что пишущих стало вдвое более читающих, а потому, что автор так и не полюбил ее так, как любят живого. Искренней, а где-то и постыдной любовью. Будь на месте Кити самовар или калач – спутники Алевтины Павловны, мы бы узнали много нового, незамеченного прежде в простом и привычном. Столько наблюдений! Но о самоварах повествовать не принято. Вот о Генрихах – да.

Лесной Городок

У меня было две бабушки. Одна обыкновенная. У нее были гуси и печка. Мы с родителями часто к ней ездили. Была и другая, молодая бабушка. У нее была библиотека, бар и проигрыватель с пластинками. Это была единственная бабушка из двух, которая не сажала картошку, и у которой не было мужа. Просто так не было, а не по каким-то трагическим обстоятельствам.

Мы ехали в подмосковной электричке летом, в жару. Юго-западное направление. Интеллигентная ветка, как говорили в нашем дворе в восьмидесятые годы. Была многолюдная пятница. Бабушке пятьдесят лет. Мне семь. Мы сидели друг напротив друга. Я болтал ногами, так как они не касались пола и затекали. Людей видимо-невидимо, и из их частных разговоров собирался как будто пчелиный гул. Был мужик с огромным рюкзаком. Больше, чем он сам. Еще женщина, она стояла в обнимку с рассадой. Кажется, это она сказала: «Вот тут недавно, в лесном городке, мальчишку задавили. Родители ему такую штуку привезли, из-за бугра: музыка на уши надевается. Он поезд-то и не услышал».

Мне очень хотелось поговорить, неважно, о чем.

– Ба, а ты мама папы или мамы?

– Обоих.

– Так не бывает. – Я смеюсь над ее наигранной серьезностью.

– Ты свою маму видел?

– Каждый день вижу.

– Бедный мальчик. Конечно же, я мама твоего папы. И ты это прекрасно знаешь.

За окном тянулось одно и то же. Деревья, деревья, домик. Домик, домик, деревья. Меня зовут Андрей. Мою бабушку – София Борисовна. Она известный переводчик. И дача у нее стоит рядом с дачами таких же переводчиков и писателей. Там почти ни у кого нет картошки. Для меня она всегда останется бабушкой. А эта пятничная совместная поездка останется нашей последней.

– А что мы будем делать на даче?

– Понятия не имею. О том же сейчас думала.

Над перроном гремит механический голос. «Поезд следует до станции Апрелевка. До станции Апрелевка следует поезд». Повис послеобеденный вокзальный зной, но все равно дышалось куда легче, чем в вагоне. Люди не спеша расходились. Бабушка, выкурив две сигареты подряд, так как от самой Москвы терпела, наконец готова была идти. А идти километров пять, не меньше. Мы перешли пути по железному мостику. У бабушки в руках тяжелая сумка. Ее тонкая кисть обвита выпуклыми венами.

– Бабуль, давай помогу?

Она посмотрела на меня по-настоящему. Без наигранности. Так пронзительно, как умела только она. Как будто придумывала мне цену.

– Давай.

Я удивленно взял сумку. Взрослые ведь обычно вежливо отказываются от моей помощи. Я взвалил ее на плечо. Бабушка закурила третью, и мы пошли прямо, через поле, деревню, поле, и так до нашего дома.

– Давай, Санчо! Взялся, теперь не отставай!

Помню, что я невпопад ответил: «А курить вредно». И, немного подумав, спросил, кто такой Санчо.

Когда у тебя короткие ноги и тебе семь, а идти надо долго, да еще и с сумкой, внутреннего места для загородного восторга не остается. Я тяжело дышал и не замечал предгрозовое жужжание насекомых. Не разглядывал стрекоз. Не любовался одинокими корабельными соснами вдоль почти что оранжевого поля.

– Уже близко, Андрюш. Недолго осталось.

«Лучше б сумку забрала, – подумал я и спросил: А мы на речку пойдем?»

– Завтра.

– А почему не сегодня?

Но «сегодня» бабушка уже не должна была расслышать. В воздухе разорвался снаряд грома. Разом стихли и птицы, и насекомые и подул ветер из ниоткуда и, как всегда летом, неожиданно.

– Сегодня не хочу, – безучастно сказала бабушка и пошла дальше, не останавливаясь.

Я уже знал, что мы совсем близко. Я знал эту дорогу. После поля была небольшая просека, а за ней рос черный забор старинного кладбища. Мы шли вдоль кованой ограды.

– Старинное кладбище. Татарское, – сказал я. Надо же было что-то сказать.

Я пытаюсь поспевать за ней и молча проклинаю эту сумку и себя в тот момент, когда предлагал ее понести. Бабушка едва заметно улыбалась.

– А ты знаешь, что татар хоронят сидя?

Этого я не знал.

– Нет. А зачем?

– Ну, наверное, чтоб удобней было.

Мы не дошли всего какую-то сотню метров. Но июльскому ливню этой дистанции хватит, чтобы промочить тебя до костей. Пока ковырялись в заклинившей щеколде, совсем стемнело, и, как часто бывает, чем тебе скорее хочется в дом, тем неподатливей дверь.

Вечером мы сидели на улице. Сидели так, как в городе ни за что не посидишь. Бабушка на скамейке. Она курила. Рядом стояла рюмка, которую она изредка подносила к губам. Она переоделась в простое дачное платье. Волосы ее были распущены, а не собраны в строгий пучок, как когда добирались. Над скамейкой нависал козырек, и по нему барабанил дождь. Я стоял рядом, облокотившись о перила старого деревянного крыльца. На ладошке моей была мокрая земляника. На ступеньке остывал в кружке чай.

– Все, Андрюш. Докуриваю, и идем спать.

– Я так рано не хочу.

– Ничего, после дороги быстро заснешь.

– А ты со мной полежишь?

– Ну вот еще! Ты ж взрослый совсем. Нет, я тебя провожу, а потом еще здесь посижу. Под твоим окошком.

– А татары?

Бабушка засмеялась.

– А что с ними?

– Не встанут?

– Нет. Кто ж в такую погоду встанет?

Мы зашли в дом. Старенький, одноэтажный, салатовый. Две комнаты и чердак. Первая – это большое полукруглое пространство. Здесь и кухня, и столовая, и гостиная, и бабушкин диван. Всего слишком много и все какое-то не советское. Повсюду стопками лежат книги – на неудобном стуле, на плетеном кресле-качалке, на полу. Книги – хозяева дома. Деревянные полы скрипят. Бабушка прошла во вторую комнату, маленькую спальню – квадратик с окном. Это была ее комната, которая становилась моей, когда я приезжал. Она закрыла окно, и занавески послушно повисли. Я разделся и лег на высокую кровать. Такая большая подушка была у меня только там и тогда. И байковое одеяло. Надо мной, в облупившемся багете, висел портрет Мусоргского. Тогда я думал, что это какой-то дачник. Небрит, в халате, не рабочий. По лицу видно, что владел двумя или более языками. Бабушка поцеловала меня