Сны деревни Динчжуан - Янь Лянькэ

И спустя две недели стало ясно, что у Линлин разыгралась лихоманка.

Разыгралась в полную силу.

Линлин пришла пора умирать.

Сил у нее совсем не осталось, Линлин была так слаба, что даже палочки не могла в руках удержать. Однажды дядя приготовил ей имбирный отвар, чтобы прогнать жар, но Линлин не взяла чашку с отваром, а уперлась глазами в свежие болячки на дядином лбу, и ее худое лицо перекосилось от испуга.

– У тебя что, новые болячки выскочили?

А дядя говорит:

– Ерунда.

– Снимай рубаху.

А дядя улыбается, улыбается бесстыжей улыбкой:

– Да ерунда.

– А если ерунда, – повысила голос Линлин, – дай посмотреть, снимай рубаху.

И дядя снял рубаху. И Линлин увидела, что вся поясница и живот у него по кругу обсыпаны воспаленными язвами. Такими красными и блестящими, будто из них вот-вот брызнет кровь. Чтобы ремень не натирал, дядя снял его и подпоясался широкой веревкой. Раньше, когда они жили на гумне, он прятал веревку под рубахой, а сейчас снял рубаху, и конец веревки свесился у него вдоль штанины, как у крестьянина из старых времен: в старые времена крестьяне всегда подпоясывались веревками, и концы веревок свисали у них вдоль штанин.

Линлин смотрела на красную россыпь дядиных болячек, и плакала, и улыбалась сквозь слезы. Улыбалась и говорила:

– Вот и хорошо, мы с тобой вместе занедужили, а то я боялась, что помру от лихоманки, а ты снова с Тинтин сойдешься.

Дядя тоже расплылся в улыбке:

– Ай, не хотел тебе говорить, да ведь я раньше тебя занедужил. Я еще когда вместо ремня веревку повязал, думаю: силы небесные, поскорее бы Линлин занедужила, не дай бог я помру, а она будет жить себе да радоваться.

Дядя улыбался, бесстыже улыбался.

И Линлин легонько ущипнула его за бок.

Дядя поставил чашку с отваром у изголовья и говорит:

– Я же целых две недели к тебе не приставал, и ты не заметила, что я занедужил?

Линлин улыбнулась и покачала головой. И они завели долгий разговор.

Линлин говорит:

– Вот и хорошо, перебрались мы с гумна домой и вместе занедужили.

А дядя ей:

– Все равно помирать, так лучше вместе.

– Все-таки пусть я помру первой, – говорит Линлин. – Тогда ты мне похороны устроишь, только не вздумай в погребальные тряпки меня обряжать, а купи красивое платье. Два платья: одно алое, я с детства люблю алый. И белое, траурное. И переодевай меня, сначала в алое, потом в белое, потом обратно.

Дядя говорит:

– Еще я тебе куплю красные туфельки на каблуке, как носят девушки в Кайфэне.

Линлин задумалась, надолго задумалась, и вдруг вся ее беззаботность исчезла, Линлин испытующе заглянула дяде в глаза и сказала:

– Нет, все-таки пусть ты помрешь первым. Если я помру, а ты жив останешься, у меня сердце будет не на месте.

– Если ты помрешь первой, я тебя как следует похороню, – подумав, сказал дядя. – Потом сам помру, и отец с братом меня похоронят. А если я помру первым, вдруг они тебя закопают как попало?

– Так оно так, но пока ты живой, сердце у меня не на месте, – сквозь слезы ответила Линлин.

– Чего оно не на месте?

– Ничего.

Так они спорили, так они упрекали друг друга, и наконец Линлин сказала:

– Давай тогда вместе помрем.

А дядя ей:

– Вот уж нет, я помру, а ты живи себе, пока живется. А если ты помрешь, я буду жить, пока живется.

– Да ты сам хочешь жить, пока живется, а обо мне вовсе не думаешь.

Дядя сказал, что совсем не это имел в виду. А Линлин ответила, что именно это он и имел в виду. И они заспорили, не то в шутку, не то всерьез, и дядя нечаянно задел чашку с имбирным отваром, чашка упала на пол и разбилась вдребезги.

И они умолкли.

Уставились на черепки. Оба знали, что разбить чашку с отваром – дурная примета, значит, жить осталось совсем недолго, никакой отвар не поможет. Они молча глядели друг на друга, и в доме повисла мертвая тишина. Было душно, словно в решетке для варки пампушек, и дядя с Линлин покрывались горошинами пота. Оба они исхудали, вконец исхудали, и пышные груди Линлин, которые так любил мой дядя, теперь опали и превратились в два бугорка худой пожелтевшей плоти. И нежное лицо Линлин, сиявшее румянцем даже под россыпью болячек, теперь стало сизым, словно железо, тронутое желто-черной ржавчиной. Глаза ее запали так глубоко, что в глазницы поместилось бы по куриному яйцу, а скулы так заострились, что стали похожи на деревяшки, обтянутые белыми траурными лентами. В таком виде Линлин мало походила на человека. Совсем не походила на человека. И волосы ее пожухли, нечесаные пряди ржавели на подушке, словно охапка увядшего бурьяна. А дядя мой ел по-прежнему много, но как будто не в себя, и его квадратное лицо сделалось узким, как лезвие ножа, а глаза выцвели и больше не блестели. Уронив чашку, дядя долго разглядывал черепки и наконец сказал:

– Слушай, Линлин. Если не веришь, что я тебе добра желаю, давай я прямо сейчас умру, чтоб ты видела.

– Как умрешь?

– Повешусь.

– Давай, вешайся. – Линлин села в постели, пригладила волосы и спокойно проговорила: – Все равно нам с тобой немного осталось, так что доставай веревку. Если ты себе петлю на шею накинешь, я свяжу вторую петлю, и мы вместе с табуреток прыгнем. Жить не судьба, так хоть умрем вместе.

Дядя уставился на Линлин.

А она говорит:

– Доставай веревку.

Дядя не двинулся с места.

– Доставай, она под кроватью лежит.

Дядю будто приперли к стенке, он сжал губы и замолчал, неотрывно глядя на Линлин, но все-таки полез за веревкой, отыскал ее под кроватью, забрался на табуретку и обмотал веревку вокруг поперечной балки, связав на каждом конце по петле, а после, не слезая с табуретки, обернулся и взглянул на Линлин. Так взглянул на Линлин, будто хочет помериться с ней силенками, помериться храбростью, будто хочет ее поддразнить, взглянул на Линлин тепло и нежно. Но дядя не ожидал, что Линлин, всегда такая ласковая, а наедине с ним такая дикая, перед лицом смерти поведет себя как настоящая героиня. Дядя завязал петлю и уставился на Линлин, а она неторопливо поднялась с постели, умылась, расчесала волосы гребенкой, затем вышла из дома и заперла ворота, а вернувшись, влезла на табуретку и сказала дяде:

– Если помрем вместе, значит, не зря я с тобой постель делила.

Было еще утро, солнце повисло на восточной половине неба, его лучи лезли в окно, опаляя постель. Кровать Линлин застелила,