Парижанки - Мариус Габриэль

* * *

— Геринг хочет с тобой познакомиться.

Арлетти открыла глаза.

— Зачем?

Зеринг рассмеялся.

— Странный вопрос. Все хотят с тобой познакомиться.

Они лежали в постели в его номере, все еще не размыкая объятий после бурного соития. Кожа Зеринга поблескивала мелкими капельками пота, а Арлетти, как всегда, сохраняла прохладную отстраненность, несмотря на страсть, которой только что отдавалась. Она приподнялась на локте, чтобы дотянуться до бокалов с шампанским, которые стояли на прикроватной тумбочке. Любовник воспользовался этим, чтобы поцеловать ее в грудь, и актриса зарылась лицом в его шевелюру. Арлетти испытывала к этому мужчине почти материнские чувства, которые удивляли ее саму. У нее не было детей, не было даже желания их иметь; видимо, теперь подавленная тяга к материнству проявилась в желании называть Зеринга Фавном и окружать заботой и лаской.

— Он знает о нас? — спросила Арлетти.

— Разумеется.

— Отношения между немецкими служащими и французскими женщинами строжайше запрещены.

Он взял бокал с шампанским у нее из рук.

— Запрещены, но далеко не строжайше, моя дорогая Лань. Достаточно посмотреть вокруг.

— Между простым солдатом, заведшим французскую подружку, и нашими отношениями существует принципиальная разница. Ты сам слышал, как шушукались в зале, когда мы на днях пришли в театр.

— Тебе показалось.

— Вряд ли. Я боюсь Геринга.

— Не стоит. Он очень хорошо ко мне относится, еще со времен Испании. Я его протеже, я ведь говорил. — Ганс-Юрген жадно выпил и протянул ей бокал, чтобы она наполнила его снова. — И он сам пригласил нас на чай в свой номер. Ты очаруешь рейхсмаршала.

— Неуверена.

— Почему ты так пессимистично настроена?

— Я уже назвала причину. К тому же я старше тебя на десять лет. Да и репутация у меня не лучшая.

Зеринг улыбнулся.

— Да, ты действительно старая и коварная хищница.

— А ты просто Фавн на слабых ножках, припавший к моей груди в поисках молока. Будь я твоим отцом или тем, кто питает к тебе отеческие чувства, я бы с большим подозрением отнеслась к такой «лани». А то и взяла бы лук и пустила стрелу прямо ей в сердце

— Не глупи. — Он забрал у Арлетти бокал и поставил на стол, а потом лег на нее сверху, раздвигая ей бедра коленями. Он уже был готов к следующему раунду.

— Ты немец до мозга костей, — промурлыкала она. — Стоит только заговорить про охоту, как ты готов стрелять.

— Я готов любить тебя. Остальное меня не интересует.

Ей нравилась ненасытность Ганса-Юргена, его молодой пыл и выносливость. Ее уже давно, со времен далекой юности, не любили с такой страстью. Прежние любовники актрисы, возможно, были нежнее и искуснее, однако их чувства казались эфемерными. Зеринг умел проявлять мягкость — но не в постели. Он был однозначно образованнее и воспитаннее Арлетти — но не в постели. Он мог быть задумчивым и лиричным но не в постели. А в постели он неизменно удивлял актрису безудержным пылом и неутомимостью.

Она закрыла глаза и отдалась своему Фавну, который стремительно превращался в неистового быка.

* * *

Когда вошла Хайке, Оливия, убиравшая номер, инстинктивно отпрянула, шагнув за кофейный столик. Ее маневр не ускользнул от внимания немки, и та усмехнулась.

— Можешь больше от меня не прятаться.

— Чего ты хочешь?

— Ничего. Только сказать auf Wiedersehen[44]. — Она внимательно изучала Оливию черными поросячьими глазками. — Будешь по мне скучать?

— Ты уходишь? — удивилась Оливия.

— Я увольняюсь из «Ритца». Только теперь по своему желанию: нашла место получше.

Оливия постаралась скрыть свои чувства и удержалась от вздоха облегчения. Теперь можно забыть и о страхе перед Хайке, и о перспективе расправы с ней.

— Я рада за тебя.

— Еще бы. Ты сможешь заниматься своими темными делишками, и за тобой некому будет присматривать. Но рано или поздно ты допустишь ошибку, и тогда берегись.

— Ничем таким я не занимаюсь.

— Так я и поверила. Ты не донесла на меня Озелло после того случая в прачечной?

— Нет.

— Почему?

— Это личное дело. — Впрочем, Хайке не знала, что Оливия все же рассказала о нападении, причем тому, кто мог наказать Шваб гораздо строже, чем месье Озелло. — Не хотела, чтобы у тебя были неприятности.

Хайке склонила голову к плечу.

— Или тебе понравилось? Совсем чуть-чуть.

— Нет, ни капельки.

— Может, ты все же меня любишь? Чуть-чуть.

Оливия постаралась поскорее отвлечь немку:

— А что за новое место?

Хайке многозначительно помолчала.

— Я вступаю в ряды гестапо.

— Тебе подходит такая работа, — ровно произнесла Оливия.

— Да, подходит. Я уже давно работаю у них секретным агентом. А теперь мне предложили перейти в штат. Дел невпроворот. Мне выдадут форму и собственную машину. Думаю, мне понравится на новой должности.

— Уверена в этом.

— Если хочешь, заходи ко мне. Гестапо размешается на авеню Фош. Впрочем, ты и сама знаешь. — Хайке усмехнулась. — Но лучше приходи просто в гости, Блондхен. Следи, чтобы я не обратила на тебя внимание по долгу службы. Я-то буду только рада, а вот тебе не поздоровится. — Она нагло помахала широкой ладонью: — До скорой встречи.

Когда Хайке ушла, у девушки закружилась голова от облегчения. У нее словно камень свалился с плеч. Теперь жизнь станет гораздо легче. Во всяком случае, Оливия на это надеялась.

Глава девятнадцатая

Пятичасовой чай был одной из любимейших традиций Геринга, потому что приходился на лучшее время дня. К этому моменту рейхсмаршал обычно успевал заключить крайне выгодные сделки с торговцами предметами искусства, а благодаря таблеткам настроение у него поднималось и депрессия отступала.

Ритуал чаепития Сезар Ритц в свое время привез из Лондона, и французская версия традиционного английского файф-о-клока прижилась в Париже. Геринг любил приглашать гостей на чай к себе в номер, где играл роль щедрого хозяина и с удовольствием хвастался последними приобретениями.

Вот и сегодня в центре гостиной на постаменте поблескивала в предвечерних лучах солнца деревянная раскрашенная фигура обнаженной женщины в полный рост, с молочно-белой кожей и струящимися золотисто-рыжими волосами. Статуя XVI века изображала Марию Магдалину; поговаривали, она похожа на полногрудую вторую жену Геринга, Эмми. Этот шедевр исключительной красоты Геринг добыл в Лувре.

Скульптура называлась La Belle Allemande, как объявил Геринг гостям, «Прекрасная немка», и в ближайшее время он планировал отправить ее на родину, дабы народ Германии по достоинству оценил статую.

Гости Геринга выразили приличествующее ситуации восхищение. Мужчины были в военной форме, женщины разряжены по моде, недоступной для тех, кому не повезло оказаться внутри избранного круга.